МУЗЕЙ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ИСКУССТВА
Следующая статья Предыдущая статья


Мне есть что спеть,
представ перед Всевышним,
Мне есть чем оправдаться
перед ним.
Владимир Высоцкий

Александру Рабину было что петь, и грустных, полных очарования живописных, на полотно упавших мелодий, хватило бы ещё на многие годы. Но, увы, предстать перед Всевышним довелось ему слишком рано, прожив всего четыре десятка лет. Несправедливость судьбы или предначертанность? Как знать...
Но если вы в знаменитой нью-йоркской галерее Мими Фёрзт пройдётесь вдоль стен, увешанных необычными, тревожащими душу картинами Рабина, пройдётесь медленно (спешить вам не позволит нечто вне вас), то вам станут ясны и громадный талант художника, и его обречённость.
Господи, какая живопись! Полная света и тоски, поэзии и душевной боли, неслышной музыки и грозных предчувствий. Какое лицо – красивого, умного, доброго, мужественного, интеллигентного человека: выставка открывается серией фотографий его и родителей - прославленных мастеров Второго русского авангарда Оскара Рабина и Валентины Кропивницкой.
Потом чудесная акварель Оскара, из старых, 1959 года, и два изумительных рисунка Кропивницкой. А рядом, как-то в духовном единстве, Сашин «Дом моряка». На семи ветрах стоит и бьётся, как парус в бурю, покосившийся, ирреальный, как судьба, тоже обречённый дом, где живёт наверняка старый одинокий лодочник. Но он в строю! Лодка ждёт хозяина. Они готовы выйти в море.
«Его собственный мир, - пишут об Александре не смирившиеся с его смертью родители, - глубоко прочувствованный и пережитый им, интимный и сокровенный, не отпускал его, не давал ему уйти от себя. Он инстинктивно берёг его в себе и сохранял выработанную им манеру писать...»
Манера особенная, самобытность полная. Узнаваемость абсолютная. Это низкое небо (картина, так названная, потрясает), этот туман, какие-то, как в «Священной красоте», например, краски, полутона, мягкие переходы, лёгкие касания кисти. Эти пьяные, одушевлённые, бегущие от рока дома, это наполненное вскриками и стонами насыщенное одиночеством безлюдье... В живопись врываются тяжкие сны, ночные кошмары. Что это? Сюрреализм, мистический реализм или просто искания и боль души художника?
Он был борцом, как и родители, как бунтари-авангардисты, загнанные родной, всепонимающей советской властью в подполье, запрещенные, затравленные, но не сдавшиеся. Как и многие из них, с родиной расстался и на чужбине продолжал свой поиск и свой труд. Работал очень много, был узнан и признан. Своя студия, выставка за выставкой: Англия, Германия, Швейцария, Москва и – Франция, Франция, Франция, где он и обосновался в Париже.
А в день открытия нынешней нью-йоркской выставки работ Александра Рабина в зале было множество известных художников, коллекционеров, искусствоведов, галерейщиков, ценителей настоящего искусства. Таких, как Эрнст Неизвестный, Михаил Шемякин, Наталья Колодзей, Валерий Жильцов, Владимир Касаткин-Ростовский...
Волнующе отображал Александр Рабин свой беспокойный внутренний мир. В тумане, в смоге, в зеленоватых тонах его «Беседа», его «Треугольники», его «Безвременье». Мхом поросшие дюны, мхом поросшие души. Безнадёжность. И шедевр – «Натюрморт с кистями». Надежда не умирает. Англия увидена была художником так: тяжёлый купол Вестминстерского аббатства, почти наплывающий на него корабль, Биг Бен, склонившийся наподобие Пизанской башни, колышущиеся без ветра домишки, в которых ютится простой люд. Он так и назвал картину –«Англия, Angleterre». И я невольно, по аналогии, вспомнила, как писал Маяковский на смерть Есенина: «Были бы чернила в Энглетере...»
Вся семья и пара гостей сидели за столом в парижской квартире Рабиных. Саша встал и вышел на балкон. Крик. Удар тела об асфальт. Роковая случайность или... Почему? Этого мы уже не узнаем.
Невероятно жаль. Бесконечно талантливый художник. Его картины вас поразят.


Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья

“О Пэне я узнал , стоя на трамвайной площадке. Я увидел надпись, белым по синему : “Школа художника Пэна”, в тот момент, когда трамвай пересекал Соборную площадь.
“Ах! - подумал я. -Какой же он интеллегентный наш Витебск!”

     М. Шагал “Моя жизнь”

Авангард снова в цене.
В восьмидесятых прошлого века, подобно неведомо как занявшемуся лесному пожару, вновь вспыхнул интерес к русскому авангарду. Везде, кроме России. Но в 1992 году в Москве после десятилетий молчания (правильнее было бы сказать – замалчивания) был издан альманах «Неизвестный русский авангард»: Бурлюк, Гончарова, Кандинский, Ларионова, Лентулов, Лисицкий, Малевич, Татлин, Шагал… И Рояк. Ефим Рояк. Тот самый, кого в мировой искусствоведческой печати называли и называть продолжают одним из ведущих мастеров авангарда. Он, был, наверно, последним и самым молодым в славной когорте зачинателей нового искусства. Это о нем в сороковые-пятидесятые, оглянувшись, говорили шепотом: «Если остался еще кто-то, кто делает супрематизм, это Рояк».
Чтобы «делать» супрематизм, который его последователи считали наивысшей формой абстрактного искусства (а точнее – это сочетание цветных геометрических фигур, из которых складывается изображение, подчас очень выразительное), чтобы применять супрематические элементы, нужно было в советское время иметь немалое мужество. Ведь любой вид авангардного искусства был под запретом, художники-авангардисты, попавшие на заметку бдительных «органов», вынуждены были круто перестроиться и работать, не отступая от заданной партией линии. Если успевали… Сколько же талантливейших писателей, художников, журналистов сгинуло в застенках и лагерях - бессчетно: Суэтин, Юдин, Ермолаева, Чашник. Почти все они были уничтожены. Рояку пришлось уехать из Петрограда. «Почему вы в Москве, почему прятались?» – спросили его. «Но ведь нас же убивали», - тихо ответил художник. И продолжал работать.
В голубых тонах блистательно выполненная темпера. Вверх, вверх трудно взбирающийся город, наделенный живой страдающей душой. А у подножия холма обеспокоенная толпа, понуро чего-то ожидающая. Лица едва прорисованы, но в людях угадываются характеры. А еще страх и безнадежность. И вдруг взрыв: супрематически изображенный многоцветный столб устремляется в небеса, разбрасывая радужные осколки – надежд? Уверенности? Любви? Оптимизма? Лишь криво усмехается наглая луна. Картина несет заряд неведомой энергетики. Она потрясает. Это «Город моего детства» Рояка, полотно, убеждающее нас: художник он одареннейший, особенный. Ну, а главный персонаж? Конечно же, это Витебск, его родной город, чье имя отождествляется со словом «искусство», сердце «витебского ренессанса», началом которому была Школа рисования и живописи художника Пэна.
Работая над материалами о творчестве Иегуды Пэна, а позднее – Марка Шагала, находила я немногословные, но вызывающие острый интерес строки о Ефиме Рояке. Он ведь тоже был «птенцом из гнезда Пэна», одним из поздних учеников. Школа Пэна, чья слава гремела на всю Россию, подарила миру Шагала, Цадкина, Лисицкого, Юдовина, сформировала целый отряд прекрасных художников, в том числе и тех, кто стал цветом и славой русского авангарда. Пэна называли великим учителем великих художников. “Ваш образ учителя... великих, - так писал Пэну Шагал. Именно он, увидев детские рисунки Рояка, отметил талант, которым бог наградил еврейского паренька, и стал его первым учителем, не только учившим технике живописи, но и привившим ему вкус к новизне, к поиску нестандартных, нетрадиционных решений и своего собственного стиля. Своего «Я».
«Блажен, кто свой челнок привяжет
К корме большого корабля...»

Шагал-то и привел юного Рояка в школу Пэна, преобразованную к тому времени в Художественно-Практический институт, а короткое время спустя – техникум. Оба учителя – и Пэн, и Шагал – дали ему самое важное – умение понимать, ощущать и реализовывать в своем творчестве свою индивидуальность и собственную художественную выразительность. Которой отмечено большинство работ Рояка, особенность, духовность и поэтика которых восходят к витебской юности.
Великий Гете как-то сказал: «Пусть никто не думает, что может преодолеть первые впечатления юности». И влияние своих учителей, своей школы тоже. Так же, как в абсолютно самобытной живописи Шагала каким-то десятым чувством ощущаем мы нечто, заложенное Пэном, так и в работах Рояка, в его сюжетах, даже в манере письма видим мы отсвет творческого кредо и стилистики его учителей.
«Детство»: очаровательный мальчишка заснул над книгой, на обложке которой супрематический рисунок, как предсказание судьбы. И шагаловский петух зовет: проснись, тебя ждет большая и трудная жизнь.
«Мать», вечно хлопочущая, вечно усталая, оберегающая семью. А позади – портняжная мастерская отца, та самая, куда заглянул Шагал, чтобы перелицевать костюм, и где увидел намалеванные на печке рисунки Ефима.
Отца и его мастерскую Рояк писал не однажды. Как рассказывал Иннокентий Смоктуновский, одна из превосходных этих жанровых картин помогла ему в работе над ролью дамского портного. Вновь вспоминаются слова Гете: «Художник не говорит, он рисует». Действительно, можно ли красноречивее рассказать о своем детстве?
В 1989г., почти через 60 лет после предыдущей, уже после смерти матери в Третьяковской галерее была тематическая выставка «Ученик Малевича Ефим Рояк»
Да, именно Казимир Малевич, третий и любимейший учитель Рояка, помог его окончательному становлению как художника, и влияние Малевича на творчество Рояка было, пожалуй, самым сильным. Да и неудивительно. Мощная личность Малевича отмечена широкой известностью в искусстве XX века. Значение Малевича для живописи и для дизайна, в особенности, кроется, прежде всего, в его художнических концепциях, в его колористических решениях, в его творчестве как художника и в его глобальных теоретических положениях, представляющих грандиозную систему идей, ставших основой современного дизайна и нашедших выражение в супрематической живописи, а позднее в «объемном супрематизме» самого Малевича и его учеников.
Не стоит рассказывать о приезде Малевича в Витебск, о его конфликте с Шагалом. Он стал руководить бывшей школой Пэна с напористой прямолинейной категоричностью, подчинив цели и методы преподавания своим концепциям. Малевич перевел Рояка в свою мастерскую, став его учителем и другом на многие годы и открыв ему мир «беспредметности», т.е. мир образов, пространства и сознания. Этот мир у Рояка – отнюдь не мистический, не созданный «из ничего», но целостный, богатый, духовно насыщенный. И вполне конкретный. Мир конструктивного искусства, нового искусства, которое нужно было заявить и утвердить, для чего и создан был знаменитый УНОВИС – Утвердители Нового Искусства – Эль Лисицкий, Чашник, Суэтин, Ермолаева, Хидекель, Рояк и другие художники, тесно сотрудничавшие с Малевичем. В 1922
г. все они переезжают в Петроград, где образуют ядро ГИНХУК (все эти диковинные аббревиатуры тогда, в 20-х, звучали музыкой, были песней тех лет) Государственного института художественной культуры, ставшего важной частью истории авангардных течений. Рояк, самый юный, учится и работает в этом институте. А приютил его в своей квартире и по-отечески опекал Малевич, оставаясь его строгим и требовательным учителем. Человек нетерпеливый и жесткий, Малевич был в то же время добрым и отзывчивым. Одна, но пламенная страсть сжигала его - искусство. Такое, каким он его представлял. Рояк писал об учителе: «Человек дошел до того, что превратил искусство в черный квадрат. Это символ, символ искусства. У Малевича была ясная линия: Сезанн, кубизм, футуризм, супрематизм. Черный квадрат – великое произведение». Квадрат, каземат черного одиночества и безысходности. Позднее Рояк написал удивительный по эмоциональному накалу и психологической достоверности портрет Малевича. Личность многосложная, противоречивая – тут и острый ум, и душевная неприкаянность, и жестокость, и затаенное страдание, и отзвуки его голубой, нет, скорее, черной страсти. Написан Учитель на фоне роящихся ярких геометрических фигур – его супрематической мечты. Полотно это называют лучшим портретом Малевича.
Групповое фото УНОВИСА вызывало ожесточенные споры в среде исследователей русского авангарда: «Кто этот юноша рядом с сосредоточенным хмурым Малевичем?» И лишь годы спустя узнали, наконец, Рояка.
Другой бесценный документ, сохранившийся в семейном архиве художника, - удостоверение со штампом ГИНХУКа и личной подписью Малевича.
Еще одна чуть пожелтевшая фотокарточка: молодой Ефим Рояк – чудесное, полное ожидания счастья, хорошее, умное лицо – а рядом юная, прелестная жена. Единственно любимая – на всю жизнь.
Мне довелось незадолго до ее смерти побеседовать с Фаиной Львовной Каплан – Рояк, вдовой художника. Это она сумела собрать, систематизировать и сохранить фотографии и документы мужа. Его образ, воспоминания о нем стали ее святыней. «Мы познакомились в Москве в 1929, а через год поженились. Помню, была у нас комнатка, в коммуналке, разумеется, где мы жили вчетвером, и Ефим работал на краю стола. И как работал! Бы он человеком удивительной скромности, а уж порядочности – высочайшей. Талантлив был во всем – и в живописи, и в архитектуре».
И в любви. Его «Влюбенные» парят над землей совсем не по-шагаловски. Просто это их свадебный танец, и, переполненные счастьем, они на мгновение оторвались от обыденности. Картина эта воспринимается как чарующая история любви. И как музыкальное сопровождение этого танца–полета - супрематический коллаж, необычайно нежный, поющий. Видится в его разноцветье гитара или лютня. И другой коллаж – здесь уже звучание оркестра: скрипки и альты написаны незашифрованно, четкими линиями, безошибочными мазками. Наверно, самое сокровенное может поведать нам сам художник, вернее, его автопортрет–коллаж. Лицо скрыто за какими-то не супрематическими даже наслоениями – свернутые, изрезанные листки бумаги, серебристо-серые пятна, а под ними совершенно реалистически выполненная рука – труд, труд, труд, отбирающий художника у живописи, отгоняющий его от мольберта. В этом портрете видим мы то самое единство разнородного, которое и стало стержнем искусства модерна.
Но Рояк не только живописец, он один из виднейших архитекторов, работавший с такими титанами архитектуры, как Лисицкий братья Веснины, ценившие его творческое своеобразие, приправленное супрематизмом, и дерзкую идееспособность. Среди множества интереснейших проектов Рояка и советские павильоны на международных выставках в Париже, затем в Нью-Йорке. Я держу в руках письмо, в котором комиссар советской части (имеется в виду павильон) Международной выставки в Нью-Йорке в 1939г. сообщает Рояку о награждении его значком с эмблемой павильона СССР «В память активного участия в строительстве и художественном оформлении павильона.» Рояка в Америку на всякий случай не выпустили.
С первых дней войны рядовой Рояк на фронте. Он участник битвы под Сталинградом, других кровопролитных сражений. Однажды вернулся из разведки, когда все уже были уверены, что он погиб. Друзья бросились к нему: «Роячок, ты вернулся». Одиннадцать боевых наград и участие в Параде Победы на Красной площади – итог боевой славы солдата, потом сержанта Рояка.
И снова работа в архитектурной мастерской Веснина. Проекты его отличались новизной и свежестью творческого восприятия, законченностью и легкостью форм. И стойкой верностью принципам, выработанным в годы сотрудничества с Казимиром Малевичем – и в архитектуре, и в живописи, с которой Рояк не расставался никогда.
Как жаль, что писать о нем, выставлять его картины и рисунки после многодесятилетнего перерыва стали лишь к концу его жизни. И после того дня, когда она оборвалась.
Первой, кто написал о Рояке еще в 1980г., была журналистка Лариса Жадова, жена Константина Симонова. Мастеру тогда из-за потери зрения пришлось оставить работу. Многодневные беседы с Жадовой были поэтому очень важны для него.
Работы Рояка украсили стенды Третьяковки, Русского музея, музея Маяковского, Белорусского государственного музея – русский авангард снова в почете, он оценен наконец в отечестве так же, как давным-давно во всем мире, он часть истории русского и мирового искусства.
Архитектурно-живописные пространственные композиции, супрематические коллажи Рояка заняли место в каталоге аукциона Сотби. И вот что интересно: именно в последние годы, в XXI уже веке, цены на работы Рояка резко возросли. А ведь почти всю взрослую жизнь он писал «в стол» - трагедия и для художника, и для искусства. А теперь выставки в Москве, в Германии, во Франции: графика, живопись, коллажи, оригинальнейшие  композиции, прекрасные чистые акварели в золотисто-коричневых тонах. И последние – голубые коллажи и потрясающий «Дождь»: город, словно распятый на кресте. Переосмысление жизни, глубочайший ее анализ, вознесение над самим собой, над такими творениями прошлых лет, как «Скрипка», «Курильщик» И «Портрет Розановой», художницы и поэта. В портрете все о ней – красота, тонкий ум, рассыпавшиеся иллюзии, беззащитность перед лицом времени, бесконечная усталость и прорицание, провидение ранней смерти. Это шедевр.

Маргарита Шкляревская

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


С 11 октября в Национальном художественном музее Республики Беларусь начнет работу выставка произведений живописи и графики одного из самых знаменитых и популярных белорусских художников последней трети ХХ века. Николая Михайловича Селещука (1947.1996). Звезда Николая Селещука, приуроченная к 60-летию со дня рождения художника. В экспозиции будут представлены около 50-ти произведений из фондов государственных музеев и частных собраний Беларуси.

Творчество художника стало символом эстетства в белорусском искусстве. Откровенная любовь к просто красивой форме, принципиальная ориентация на очевидную красоту в то время, когда это было не принято и не приветствовалось, сразу выделили его из плеяды других живописцев и графиков, а в конце 1980-х гг.. и оценено. За свои произведения Николай Селещук был награждён дипломами и премиями многочисленных республиканских и всесоюзных конкурсов книги эпохи советского золотого века книжного оформления, золотой медалью и дипломом биеннале книжной иллюстрации в Братиславе (1989). В 1992 г. он стал лауреатом Государственной премии Беларуси.

Стремление к красоте, но и эмоциональная сдержанность, подчёркнуто точная, даже холодная, манера письма, некая самоирония и лёгкий национальный контекст, придают произведениям художника не только эстетизм и изящество, но и интеллектуальность, философскую глубину. Его произведениям свойственны некое парадоксальное, тревожащее сочетание простоты и сложности, изощренности и наивности, урбанизма и народности, а персонажи. отстранённо-неоднозначны: в них прекрасное может обернуться пугающим, безобразное по-своему красиво. И если понимание прекрасного Николая Селещука можно разделять или нет, то не восхищаться его верностью себе, его служению красоте невозможно.
Работа выставки продлится до 10 ноября 2007 г.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья

Наталья ЖОГЛА

Николай Селещук родился в 1947-м, умер в 1996-м. Утонул, захлебнувшись в волнах Тирренского моря во время путешествия в Италию. Всего сорок дней он не дожил да пятидесятилетия, которое собирался отметить первой большой персональной выставкой. Не успел выпустить уже подготовленный к печати альбом.

Издание книги (автор и составитель текстов — искусствовед Наталья Шарангович, художник — Андрей Савич) стало логическим продолжением юбилейной выставки, которую провел осенью 2007 г. к 60-летию со дня рождения мастера Национальный художественный музей.

На страницах книги, вышедшей более чем через десять лет после смерти художника, звучат голоса его однокурсников и друзей, его учителей и коллег, журналистов, писателей, деятелей культуры — Г. Ващенко, В. Шаранговича, Л. Щемелева, Т. Бондарь, Р. Боровиковой, В. Слаука, В. Савича, В. Слободчикова, А. Кашепарова, Е. Коктыша... Читатель познакомится с дневниками художника, фотографиями, репродукциями его работ.

Листая издание, понимаешь: поклонникам Селещука повезло в том, что художника много лет с большой любовью снимал один из самых лучших фотографов АПН Евгений Коктыш. Снимков осталось много. Вот Николай в модном галстуке и элегантном пиджаке, уже седоватый, аккуратно подстриженный, серьезный, а вот в своей мастерской с котом на руках. Или рядом с известными людьми. Уже маэстро, мэтр, белорусский художник, зарабатывавший (причем неплохо) собственным творчеством, бесспорный авторитет в вопросах искусства, эстет во всем и потому, вероятно, участник многих жюри на конкурсах красоты. Сегодня про него бы сказали: "богема".

В представленном фотоальбоме отражена судьба не только мастера, но и его поколения. По снимкам легко можно определить точки притяжения, где бурлила тогдашняя художественная и общественная мысль. Театрально-художественный институт, Дворец искусств, зал на проспекте Машерова (сейчас Победителей), где прошла знаковая выставка молодых живописцев и графиков, поле в Ратомке, где веселая компания художников и не только играла в футбол, мастерская на улице Козлова, квартира в микрорайоне Серебрянка... То был период становления и развития таланта.

Аккуратность — эта черта осталась у художника навсегда. Она ощущалась в чисто убранной мастерской, в которой все было на месте, в отличие от общепринятого стиля художественной неряшливости. В том, как он относился к своим бумагам: сохранял все письма, которые приходили к нему от мамы и племянников, от друзей и девушек, когда служил в армии, учился в институте, работал. Остались в его личном архиве приглашения на собрания в Союз художников, ответы из редакций газет, телеграммы, переписка с издательствами. Все свои работы, которые отдавал на выставки, а позже и продавал в Беларуси и за рубежом, аккуратно записывал, переснимал, уточнял телефоны покупателей, цены, заплаченные за картины. Он считал, что эти сведения ему еще пригодятся...

Переворачивая страницы, вчитываешься в строчки, где друзья стремились подбодрить Селещука, когда на него нападали критики, радовались, когда читали положительные отклики. С его мнением считались, просили помощи или совета. Друзья называли его "ежиком". Художественные редакторы на французский манер говорили "Николя". Много писали женщины. Среди бумаг художника нашлись фотографии, слайды картин, которые уже давно разбежались по свету, документы, даже графические оттиски студенческих работ.

Николай Селещук был в Беларуси лидером нового поколения художников, пришедшего в художественную жизнь в 1980-х годах. Сегодня именно это поколение формирует палитру белорусского искусства. А тогда Николай и его коллеги прорывались через выставкомы, доказывали право на собственное понимание искусства, отличное от общей линии соцреализма.

Знаменитая выставка молодых живописцев и графиков (в которой участвовал и Селещук), открывшаяся в Минске в зале на проспекте Машерова в 1985 г. без одобрения союза художников, представила иное, более метафоричное, многогранное, национально очерченное восприятие жизни. Тогда участников выставки клеймили, навешивали ярлыки. Помог визит первого секретаря КПБ Николая Слюнькова, который посмотрел экспозицию — и похвалил.

Так началась творческая биография для Владимира Савича, Владимира Товстика, Валерия Слаука, Виктора Ольшевского, Феликса Янушкевича и, конечно, Николая Селещука. Их называли "машеровцы". Десятилетием позже они организовали свое общественное творческое объединение "Белорусская академия изобразительных искусств".

В этой когорте Селещук был безусловным лидером. Начинал как график, но вскоре его прочно захватила живопись. Именно как живописец он и стал известен. Его творчество опередило, предопределило появление сегодняшнего белорусского искусства метафоры и концепции, которое пришло на смену искусству темы. Он заменял реалии и коллизии калейдоскопом ассоциативных ощущений. В названиях же работ — а художник придавал им особое значение — закладывался интеллектуальный посыл для дальнейшего осмысления авторской мысли.

Мир его картин нельзя назвать светлым и уютным. Одним из самых любимых его символов была дорога. Дорога присутствовала в его ранних работах, дорогу он рисовал и в последние годы жизни. Может, что-то предчувствовал, а может, просто ощущал себя на распутье — надо идти вперед и выбирать тот путь, который не будет вторичным и окольным.

"Говорят, время увековечивает. Это действительно так, если не только время, но и мы сами не забываем про художника, — говорит составитель книги Наталья Шарангович. — Поэтому и возникла идея открыть выставку к 60-летию Николая Селещука, издать книгу о его творчестве. Мы сделали это, мне кажется, вовремя, чтобы отдать дань другу, просто талантливому человеку и почувствовать душевное спокойствие за выполненный перед Селещуком личный долг".
 
Десять лет назад в Италии была на удивление плохая осень. Уже в конце сентября от мучных туманов все казалось выцветшим и немного ртутным, в том числе и безучастный солнечный диск.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья

Десять лет назад в Италии в Тирренском море утонул Николай Селещук, очень талантливый художник. Это было горе. И шок. На пике творческой силы, известности, таланта... Он был создателем нового стиля в живописи, он был олицетворением нашего нового стиля жизни, он был наконец визитной карточкой белорусского изобразительного искусства 1970 — 1990–х. Селещук был самым модным художником столицы. Вы спросите, что я вкладываю в это немного опостылевшее всем сегодня понятие? Самый первородный, а, значит, его чистый смысл: от латинского modus — мера, образ, предписание. Тогда под модой подразумевались не гламур, не ежедневное мелькание на ТВ, а прогрессивность творчества, новаторство. Селещук был необычайно оригинален, самобытен, отличен от других. Я бы даже сказала, что его манера была вызывающе аристократична на общем фоне избитых национально–деревенских символов. Николай о нашей «спадчыне» писал с доброй искоркой юмора, игры, фантазии. Если говорить метафорично, то его возрожденческие сюжеты (а тогда мы все бредили нашей историей) создавались в гостиной, а не на сельском подворье. Что и говорить, моцартианского замеса был талант. И, конечно же, он привлекал внимание всякий день и час. Его картины покупались дорого. Любая «импрэза» в городе с его участием поднималась в «цене». Почему? Как человек такой элитарной профессии смог стать столь популярной персоной? Как провинциал по рождению превратился в образец для подражания в столице?

Вот в чем загадка... Но раз есть загадка, соткется и миф. А есть миф — есть настоящий художник.

Судьба идет за нами следом, как сумасшедший с бритвою в руке

В той поездке в Италию нас было много: журналистов, художников, молодых бизнесменов. В это трудно сейчас поверить, но мы без всяких турфирм, операторов и посредников арендовали автобус, забронировали недорогую гостиницу на берегу моря в 40 км от Рима (а конец сентября — не сезон, значит, дешево), чья–то итальянская знакомая со средним знанием русского языка пообещала быть нашим гидом (античность!.. музеи!..) и — бедному собраться, только подпоясаться — полетели. Правда, дорога оказалась утомительной (3 границы!), компания слишком разношерстная, чтобы быть дружной, и мы все турне то и дело выясняли отношения на высоких тонах: где останавливаться, насколько... Впрочем, не об этом речь. Запомнилось, что Николай Селещук, больше других имевший право голоса, не подавал его вовсе: отстраненный от толпы, он и другим не позволял амикошонства по отношению к себе. Позже этот стиль поведения оценили все. Позже вообще все увидится в другом свете. Стыдно вспоминать, сколько раздражения было выплеснуто, как все были недовольны всеми. А ведь беда уже дышала рядом... Однажды днем стоящего по пояс в воде в 10 метрах от берега Николая неожиданно накрыло большой сильной волной. Впрочем, всех сбило с ног — рядом с ним купались его товарищи. Но все выплыли, хоть и наглотались морской воды. Все, кроме Селещука... Почему, по велению какой темной силы происходят такие нелепости: поперхнулся, песок попал в бронхи, не смог выдохнуть?.. И тогда моментально, помню, все стало на свои места: наши мелкотравчатые претензии, неорганизованность, даже дождь. Колю потеряли! Как вернуться с этой новостью в Минск?! Ведь через 3 недели у него должна открыться первая персональная выставка в Национальном музее. Что же будет?!

Выставка открылась — как раз на его сороковины. Была тьма народа. Селещук ушел всего лишь на 50–м году своей жизни. Много позже его мать, немного отойдя от боли, призналась, что она предвидела такой конец своего сына: он уже два раза тонул — в детстве и подростковом возрасте.

Кто знает, что такое слава? Какой ценой дается право?..

Человек талантлив настолько, насколько он позволяет себе замахнуться на невозможное. В 1985 году в БССР художнику невозможно было показать свои картины публике самостоятельно — без цензуры выставкома, без патроната Союза художников. Селещук с когортой единомышленников — Савичем, Товстиком, Альшевским, Янушкевичем, Славуком, Ксендзовым (теперь это — мэтры, ядро нашего искусства, а тогда все они в свои 35 — 40 лет считались молодежью) — замахнулся на невозможное: они решили организовать выставку самостоятельно. Конечно, нашелся умный человек (с высоким положением в обществе), который не побоялся помочь и предоставил для вернисажа помещение. Это был член–корреспондент АН БССР Виталий Медведев. Он предложил здание научно–технической библиотеки НИИ, который тогда возглавлял. Располагалась библиотека более чем выгодно — на проспекте Машерова (теперь проспект Победителей). Вот с «машеровских» выставок (их всего было 3) они и прославились. Публику приманивало там все: новое место, дерзость группы художников отделиться от «стаи» и, конечно, работы. Картины обсуждались много и жарко. Мы давали оценки, выдвигая в лидеры то одного, то другого, то третьего. Несомненно, талантливы были все. Но кто же лучший? Вскоре маятник общественного мнения твердо застыл на одном имени — Николай Селещук. Как это объяснить? Мнение искусствоведов нас, признаться, не очень интересовало, потому что подсказывало собственное чутье, да и магнетизм картин Селещука был колоссальный!

Однако для самих художников выставка закончилась плачевно. Такой дерзости им не простили прежде всего их старшие товарищи. Хотя справедливости ради надо сказать, что многие и поддерживали: искусствовед Михаил Романюк, народный художник Леонид Щемелев. Но президиум Союза художников вынес группе выговор со страшненькой формулировкой а–ля 1937 год: «...за националистический шабаш с антисоветским уклоном». И 100 экземпляров каталога (из 200 напечатанных!) пошли под нож... Жестокости коллег не поняли даже в ЦК КПБ. Был звонок куда надо. Через неделю выговор сняли. Но осадок остался, ребята, если честно, были в трансе, они готовились к критике, но не представляли, как темна и бездонна может быть человеческая зависть. Уничтожить каталог!..

Но через 3 года они сделали новый вернисаж в том же составе! Вот же говорят: талант метит в цель, в которую никто не попадает. Художники решили доказать, что имеют право на свое — отдельное — место в искусстве. Отважились пригласить на открытие самого Слюнькова, первого секретаря ЦК. Он пришел со всей свитой. (В 1988–м партийная власть уже старалась быть с людьми накоротке.) Вместо 40 минут Слюньков пробыл на выставке 2,5 часа. Познакомился лично с каждым и его картинами и «выразил общее мнение»: ругать художников не за что. На прощание по обычаю того времени великодушно спросил: «Кому нужна мастерская? Кому квартира?» Всем нужно было все. Но никто лично для себя ничего не попросил. «Спасибо, Николай Никитич, но наш товарищ попал в тюрьму...» Я представляю, какое молчание повисло в зале... Как мне рассказывали, ошарашены были обе стороны, так как художники тоже не договаривались между собой о подобной просьбе. Это вырвалось на подъеме, они уже ощущали себя победителями. Слюньков, держа марку, пообещал: «Хорошо. Возьму на контроль». И слово сдержал. Благо дело было не политическим, а бытовым, можно сказать, амурным.

Третья «машеровская» выставка прошла через 4 года уже как заключительный триумфальный аккорд. Очень скоро художники зарегистрировали свой творческий союз как общественную организацию под «скромным» названием «Академия». Как бы кому это не нравилось (а скрежетали зубами, помнится, многие), отныне именно члены «Академии» формировали вкусы и пристрастия публики в изобразительном искусстве.

Богема

Но вернемся на 30 лет назад, в середину 1970–х. В то время в Минске не было диссидентов, правозащитников (чем отличались другие столицы СССР), но богема — богема в Минске была всегда. И каждое поколение привносило в нее свои отличительные черты.

Вспоминает Владимир Савич, профессор, заслуженный деятель искусств:

— Мы сошлись с Селещуком, потому что оба — трудоголики. После окончания театрально–художественного института получили одну мастерскую на троих на улице Козлова, в доме около магазина «Океан». Разбили ее на три пенала — каждому по окну. Володе Товстику как живописцу — побольше, нам с Селещуком как графикам (Коля же начинал графиком) — поменьше. 7 лет работали рядом душа в душу, без проблем, выяснения отношений. У нас даже дверей не было — только «феранки». Чем мы были знамениты, спрашиваете? Творческой ненасытностью. Повелось еще с института: в 9 — на занятия и до полдвенадцатого ночи. И то лишь потому, что в двенадцать уже не пускали в «интернат». Так же и после института: в мастерской с утра до вечера, вот такая мы были богема. Селещук любил работать, обладал колоссальной работоспособностью, у него была потребность высказаться. Уже на 3–м курсе мы носили свои картины на выставки. Но в выставкомах сидели «дзядзькi» в регалиях, а здесь мальчишки на выставку просятся! Раз отклоняют, два, три — а мы все новые и новые работы приносим... И пробили–таки стену неприятия. А тогда после каждого серьезного вернисажа было обсуждение в Союзе художников. Ну и колотили же нас... А мы привыкли, да так, что когда слышали одобрение, говорили друг другу: «Тебя хвалят? Задумайся, почему... Тебя ругают? Значит, ты на правильном пути!»

Постепенно вокруг троицы с улицы Козлова, а также их друзей–однокашников начал формироваться круг творческой интеллигенции из журналистов, дипломатов, ученых, врачей. Шутили, что мастерская на Козлова — это наш маленький Монмартр. И потому что на последний этаж высоченного дома без лифта по крутым лестничным пролетам всегда добираешься впопыхах. А главное, под крышей витал настоящий новаторский дух, предвещавший нам, публике, череду «открытий чудных». Но, кстати, попасть, например, к Селещуку «на огонек» было непросто. Чаще всего он ювелирно отказывал. А если нет, так и жестко. Эта богема не пила водку, не загуливала до утра. А в свободное время ездила в Ратомку к своему товарищу–медику Саше Терещенко — поиграть в футбол.

Вспоминает доктор Александр Терещенко:

— Это была не богема, а мировоззренческий союз! Ценности жизни: работа, служение искусству, поиск истины. Штудировались все журналы, посвященные изобразительному искусству, которые тогда можно было достать: чешские, московские, польские, даже венгерские. «Сканировались» все выставки от Вильнюса до Таллина (выручал поезд «Чайка») плюс, конечно, Москва, Ленинград. У меня, врача, был свой «внутренний курс» изучения истории искусства, я часто ходил на выставки. И мы подружились, потому что нас объединила пытливость. Предметом долгих вечерних разговоров была не водка, хотя как доктору мне много перепадало от пациентов, не женщины, а искусство как инструмент познания жизни. Основной костяк — это Селещук, Славук, Зенкевич, Савич и дизайнер Игорь Гоняев. Почти у всех не было квартир, а у меня — отцовский дом в Ратомке, в погребе которого всегда есть картошка. Покупалось мясо, готовился ужин. После футбола — а собирались мы вместе почти 15 лет подряд — садились к столу где–то в 7 вечера и — до ночи. Разговоры — повальное увлечение... Материальная составляющая не доминировала. Еще, бывало, брали на сутки видеомагнитофон — они тогда были у избранных, «ВК» назывались, Воронежского завода. Располагались на полу и в режиме нон–стоп смотрели кассеты. Мы не знали, что такое порно, фильмы ужасов, а когда увидели, через 2 кассеты нас стало от них воротить. Зато мы посмотрели первые фильмы Хичкока и многое, многое другое из западной фильмотеки. Происходило своеобразное открытие мира. Конечно, Селещук в компании был объективным лидером. Даже первые его работы, по–моему, гениальны. К концу жизни он стал богат — продал почти все картины. Причем продал дорого, это была его позиция. Кстати, он никогда своих картин никому не дарил — тоже принципиально.

Добавлю больше: Селещук первым из белорусских художников осмелился сделать ставку не на госзакупку, а на частного покупателя. Однажды даже отказался продать свою картину Министерству культуры — не согласился с ценой. Он знал настоящую цену своему искусству. Он ценил свое творчество.

Он покупает неба звуки, он даром славы не берет...

Николай Селещук был невероятно мягким, обаятельным человеком. Лично я ни разу не слышала от него критики в чей бы то ни было адрес. Он не умел злословить, тем более интриговать, хотя по нему ой какие стрелы выпускались. Некоторые мэтры его на дух не переносили — может быть, чувствовали исподволь, что он сможет потеснить их когда–нибудь на Олимпе? Но Селещук держался, как я уже говорила, отстраненно, эдаким «красным князем». Ни разу не дал интервью журналистам, только буквально за день до гибели — радио Ватикана в Риме (будто исповедался... Мистика?). Был, кстати, невероятным эстетом и даже франтом (откуда это у мальчика из Малориты?). Дорогу переходил, не глядя по сторонам, носил шикарные пальто до полу и мягкие дорогие шляпы. Имел машину «Волгу». Ну а женщины... Он сам росту ниже среднего предпочитал лощеных дев, высоких и элегантных... Говорят, женщинам он никогда не отказывал во внимании, но это были не обязательно романы. Селещук умел быть просто утешителем. Женился он своеобразно — семьи так и не случилось. Он был слишком самодостаточным, чтобы нуждаться в понимании с чьей–либо стороны. Наверное, он был эгоистом. Но тот, кто хочет сложить из разрозненных осколков слово «вечность», должен обладать колоссальной сосредоточенностью. Селещук хотел. Он хотел, чтобы его знали, чтобы ему аплодировали, покупали. Но никогда не делал для этого больше, чем обычно с юности: 12–часовой рабочий день у холста. Незаметно его стали сравнивать с Сальвадором Дали. Причем без иронии. Наверное, потому что он был настоящий артист, жажда успеха соединялась в нем с почти религиозной ответственностью. Вспоминаю лермонтовское: «Он покупает неба звуки,/Он даром славы не берет...» Да, он «оплачивал» свой успех, как любой творец, который стопроцентно отдает себя искусству. Он делал то, что должен делать.

Гении всегда делают то, что должны. Таланты — то, что могут. Все остальные им подражают.
Автор публикации: Елена Молочко

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Дело вкуса с Элеонорой Езерской
Минувшей осенью те, кто любит живопись, получили возможность еще раз взглянуть на картины одного из лучших художников Беларуси Николая Селещука. Выставка в Национальном художественном музее имела большой успех. А я ходила между таких знакомых мне работ (большая часть их сегодня в частных собраниях), которые не видела 11 лет, и вспоминала, вспоминала...

Мне повезло! Я дружила с Николаем Селещуком. Для меня просто Коленькой...

В 1980 — 1990–е годы Селещук был не просто модным, а еще и очень хорошим художником. Крестьянский сын, едва ли не в 15 лет впервые увидевший поезд, он стал мастером европейского уровня, большим эстетом.

В 90–е нас всех закрутила до этого неведомая светская жизнь и некоторые вечеринки Николай посещал с удовольствием. Хотя больше всего на свете любил писать картины и из своей мастерской над магазином «Океан» на улице Козлова в Минске мог не выходить сутками. «Творчество — процесс интимный», — любил повторять он. И в свой мир посторонних пускал очень неохотно. Настоящий друг у него, думаю, был только один — художник Владимир Товстик. А я и сегодня горжусь тем, что имела редкое право посещать мастерскую Николая в любое время суток. Однажды познакомила Селещука со своим другом, начинающим тогда бизнесменом Юрием Чижом. Выяснилось, что оба они родом из Брестской области и чуть ли не из одной деревни. Юрий все собирался в гости к Селещуку, но не успел...

Николая часто называли белорусским Сальвадором Дали, на выставках у его картин собирались толпы. Да, «сюра» в работах Селещука было много, но, как мне кажется, их магия и прелесть в другом. Он создавал невероятный, карнавальный, сказочный мир, в котором много дорог... и детских снов. Он был из тех художников, кто всегда носил детство в кармане.

В последние годы у Николая вроде бы все складывалось хорошо. Много выставлялся, появились деньги, стал строить роскошную квартиру... Но впечатления счастливого человека не производил. Сам был небольшого роста, а нравились ему высокие девушки с длинными ногами и внешностью моделей — такие на его картинах. И на одной из них, продавщице книжного магазина, он женился. Но никогда и нигде не появлялся с красавицей женой, никогда не говорил о ней. Вероятно, там была какая–то драма...

От одиночества Коля завел черно–белую кошку Милашку и очень ее любил. Но еще больше любил моего тогдашнего кота, большого рыжего Марчелло, и с удовольствием расспрашивал меня, что он ест, как себя ведет, с чем играет... Казалось даже, что приглашение в гости Селещук принимал, чтобы пообщаться с Марчелло.

Как–то стала ему жаловаться, что в своем доме я — кухарка: целый день занимаюсь хозяйством, кормлю одного кота, другого...

— А Марчелло спит с вами? — вдруг спросил Коля.

— Ну да, разбежался!

— Правильно, — глубокомысленно заметил художник. — Кто же спит с кухарками!

1996 год стал для Селещука страшным и последним. Весной он был у меня в гостях, ему не понравилась рама, в которой висела моя фотография, и он предложил ее поменять.

Потом было жаркое лето, потом наступил сентябрь, и мне было все недосуг забежать в мастерскую к художнику, чтобы забрать новую раму. Мы часто перезванивались, как–то раз в телефонном разговоре Коленька сообщил, что собирается в туристическую поездку в Италию. Она показалась мне чудовищной: на плохом автобусе, не сезон, дешевая гостиница?!! Как я уговаривала его не ехать! Сколько раз в нашем разговоре упоминалось это число — 30 сентября. День, на который был назначен бенефис по случаю моего юбилея. «Коленька! — говорила я. — Вы же мой друг. Как мой бенефис без вас???»

30 сентября 1996 года Николай Селещук будет в Минске. Его привезут из Италии в цинковом гробу.

Коля утонул в Италии в море 25 сентября 1996 года. Купальный сезон закончился, пришла пора морских приливов и отливов. Говорят, он стоял по колено в воде, но набежавшая волна закрутила художника и унесла в море. В день его гибели в мастерской в Минске невероятно выла его кошка Милашка. Фотография с Коленькиной рамой долго висела в моей спальне. Я не хотела ничего менять в память о нем, но сказали, нельзя держать битое стекло в доме.

Очень грущу, что подаренную им когда–то картину пришлось продать. Но в тот момент мне были очень нужны деньги. Думаю, мой друг великий белорусский художник Николай Селещук меня за этот поступок не осудил бы.
Да, самое главное... 4 августа 2007 года Коленьке исполнилось бы 60 лет.
С уважением к читателям, Элеонора ЕЗЕРСКАЯ.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


ИСКУССТВО
В Национальном художественном музее Беларуси прошла выставка «Дорога домой», посвящённая памяти известного белорусского художника, лауреата Государственной премии Беларуси Николая Селещука, яркого, неоднозначного, многогранного мастера.
Он родился в 1947-м, умер в 1996-м. Утонул, захлебнувшись в волнах Тирренского моря во время путешествия в Италию. Он так и не увидел свою первую персональную выставку, которая готовилась к пятидесятилетнему юбилею и открылась на сороковой день после его гибели. Не успел выпустить альбом или каталог. Его работы оказались разбросанными по частным белорусским и зарубежным коллекциям. И совсем маленькая толика их попала в музеи. Открыть его вторую персональную выставку, отметив таким образом 60-летие художника, было невероятно сложно, экспозиция более чем наполовину формировалась из работ, принадлежащих коллекционерам.
Художественные идеи, которые исповедовал Николай Селещук, были для нашего общества в 1980-1990-х годах чем-то новым, неизвестным и неожиданным. Они выросли из жизни людей, полной проблем и несбывшихся надежд, из огромного уважения к национальным особенностям своего народа. Художник всегда ценил белорусское наследие, придавал ему современное метафорическое, символическое прочтение. Изобразительный язык и пластика его работ привлекали зрителей. Сама личность мастера казалась им таинственной и загадочной. И стала восприниматься ещё более загадочной после его смерти.

Из семейного альбома
Николаю Селещуку повезло – его много лет с большой любовью снимал один из лучших фотографов АПН Евгений Коктыш. Снимков осталось много. Пересматриваю оттиски. Начинаю с конца. Вот Николай в модном галстуке и элегантном пиджаке, уже седоватый, аккуратно подстриженный, серьёзный. Стоит рядом с известными людьми с котом на руках в своей мастерской. Таким он запомнился многим – уже маэстро, мэтр, едва ли не единственный на тот момент белорусский художник, который зарабатывал (и неплохо) своим творчеством. Бесспорный авторитет в вопросах искусства, эстет во всём и потому, вероятно, участник многих жюри конкурсов красоты.
А вот Николай другой: борода длинней, искорки в глазах, улыбка искренняя и открытая, поза свободная. То на дереве повиснет, то девушку обнимет… Вокруг него друзья, манекенщицы…
На этом фотоархив заканчивается. Вне его – детство, учёба, армия. От того времени почти не осталось фотосвидетельств. Самое удивительное, что не осталось и воспоминаний. Что-то может вспомнить только мама Николая Анастасия Фёдоровна, которой через два года исполнится девяносто.
Дом из белого кирпича в Бресте, куда семья переехала из хутора и в котором сейчас живут его родные – мама, брат с семьёй. Сухонькая, худенькая тётка Настя живёт на собственной половине, сама ходит на рынок за продуктами, сама себе готовит и очень этим гордится. И всегда вспоминает своего Колю. Плачет… Рассказывая о сыне, она останавливается на главном, мелкие детали потихоньку стираются из её памяти.
Многие черты характера Николай воспитал в себе самостоятельно, сознательно. Он стремился к воплощению выбранного им идеала богемного, светского художника. Вероятно, таким казался ему настоящий творец. Загадочный и добродушный одновременно, элегантный и аккуратный, тяговитый в творчестве и открытый для гостей… Но на самом деле Селещук был человеком закрытым. В его внутренний мир вход для большинства друзей был закрыт.
О своём хуторском детстве Николай почти никогда не рассказывал. Дом, где он родился, не сохранился. Но естественная в тех условиях обособленность жизни воспитала в нём сосредоточенность на внутреннем мире. Таинственные туманные пейзажи, лесные чащобы рождали множество удивительных фантазий, чудесных снов. Он жил в себе, обычных детских забав почти не было, да и не могло быть из-за отдалённости домов друг от друга. Таким Николай остался и во взрослой жизни.
Стремление к творчеству дремало в нём довольно долго. Он увлёкся рисованием, когда в их дом заглянул военный, принёсший на продажу нарисованный на куске холста букет цветов. Думается, это не был шедевр искусства. Но буйство жизни, которое можно было запечатлеть на бумаге или холсте, поразило одиннадцатилетнего мальчика и навсегда обозначило для него жизненный путь. Он вытаскивал из дома куски мешковины, пробовал малярскими кистями и красками для пола рисовать какой-нибудь сюжет. Родители, люди простые, удивлялись, но сыну не мешали. Давали деньги на карандаши, бумагу, краски. Вскоре Николай нашёл художественную студию в Бресте и начал заниматься рисованием. Позже поступил в Белорусский государственный театрально-художественный институт на отделение графики.
Переворачивая пожелтевшие страницы архива, вчитываюсь в строчки, где друзья стремились подбодрить Селещука, когда на него нападали критики, радовались, когда читали положительные отклики. С его мнением считались, просили помощи или совета. Друзья называли его «ёжиком». Художественные редакторы на французский манер говорили «Николя». Много писали женщины. А он им (это прочитывается в строчках и между ними) редко. Были те, кто ему на самом деле нравились, но они отвечали отказом на предложение руки и сердца. Удивительно? Может, и нет. Он был самодостаточен и вряд ли искал в отношениях с женщинами то, чего они желали от него.
Среди бумаг неожиданно нашлись фотографии, слайды картин, которые уже давно разбежались по миру, документы, даже графические оттиски студенческих работ. Это было неожиданное богатство.

Расцвет таланта
Николай Селещук был в Беларуси лидером поколения, пришедшего в художественную жизнь в 1980-х годах. Сегодня именно это поколение формирует палитру белорусского искусства. А тогда Николай и его коллеги прорывались через выставкомы, доказывали право на собственное понимание искусства, отличное от общей линии соцреализма. Знаменитая выставка семи молодых живописцев и графиков, которая открылась в Минске, в зале на проспекте Машерова, в 1985 г. без одобрения Союза художников (в ней участвовал и Селещук), представила иное, более метафоричное, многогранное, национально очерченное восприятие жизни. Тогда участников выставки клеймили, навешивали ярлыки. Помог визит первого секретаря КПБ Николая Слюнькова, который посмотрел экспозицию и – похвалил.
Так началась творческая биография для Владимира Савича, Владимира Товстика, Валерия Слаука, Виктора Ольшевского, Феликса Янушкевича и, конечно, Николая Селещука. Их называли «машеровцы». Десятилетием позже они организовали своё общественное творческое объединение «Белорусская академия изобразительных искусств». Первым «академиком» стал Селещук…
В этой когорте он был безусловным лидером. Начинал как график, но вскоре его прочно захватила живопись. Именно как живописец он и стал известен. Его творчество опередило, предопределило появление сегодняшнего искусства метафоры и концепции, которое пришло на смену искусству темы. Он заменял реалии и коллизии калейдоскопом ассоциативных ощущений. Обращение к внутренним реалиям бытия, к тонким психологическим струнам, к глубинам подсознания требовало от художника нетрадиционного подхода к художественному решению картины. Поэтому мир работ Селещука, который, на первый взгляд, имел все приметы реальности, в то время был целиком искусственный, спроектированный, сконструированный художником. Его существование – результат фантазий автора. Это удивительный, таинственный мир, наполненный тревожными предчувствиями, страхами, одиночеством и нежностью одновременно.
Побудительным толчком для его фантазий были предметы, архитектурные памятники, позволяющие строить вокруг некую мизансцену. Именно в названиях работ – а художник придавал им особое значение – закладывался интеллектуальный посыл для дальнейшего осмысления авторской мысли.
Иногда в его картинах явственно звучала философская тональность, которая, надо отдать должное мастеру, не становилась категоричной и безусловной. Притягательность работ Селещука в их балансировании между точностью формы, сюжета и абстрагированностью от решения этой формы. Картины последних лет показали виртуозное владение фактурой, пятном, линией, формальной композицией. Иногда в работах, которые делались для продажи, чувствовалась некоторая салонность, рассчитанная на вкусы покупателя. Но и тут художника не подводила жёсткая самооценка. А вот для души и вечности писал другие картины – искренние рассказы о собственных мечтах, мыслях, сомнениях…
Мир его картин нельзя назвать светлым и уютным. Одним из самых любимых его символов становится дорога. А на какой дороге может быть уютно человеку, если там негде присесть и обогреться, когда земля под ногами раскисла от дождей?.. Дорога присутствовала в его ранних работах, дорогу он рисовал и в последние годы жизни. Может, что-то предчувствовал, а может, просто ощущал себя на распутье – надо идти вперёд и выбирать тот путь, который не будет окольным.

День, который стал последним
То путешествие в Италию было желанным. Собрались разные люди: журналисты, художники, бизнесмены. Мы поехали в Италию в начале осени 1996 года, когда уже закончился купальный сезон, но погода радовала солнечными днями и тёплым морем.
В память врезалось, как, радостно усмехаясь, прогуливался Николай в ярко-красном купальном костюме по песчаному берегу Тирренского моря. Садилось солнце, и вода казалась в тот момент спокойной и ласковой.
К сожалению, только казалась. Селещук, который так боялся воды (в детстве он несколько раз тонул), почему-то пошёл вместе со всеми купаться в штормовую погоду. Правду говорят, что судьбу не обманешь… Николая в десяти метрах от берега неожиданно накрыло волной. Остальные выбрались, хотя их тоже сбило с ног. Выплыли, наглотавшись воды. Все, кроме Селещука…
Для нас это был шок. Даже не шок, а настоящая трагедия. Мы представляли себе, как спасали бы его, если бы были на берегу… Боялись подумать, как эту новость примут на родине. Ведь Селещук готовился к своему 50-летию. Через три недели в Минске, в Национальном художественном музее, должна была открыться его первая персональная выставка. И выйти альбом…
Говорят, время увековечивает. Это действительно так, если не только время, но и мы сами не забываем о художнике. Поэтому и возникла идея открыть выставку к 60-летию Селещука. Мы сделали это, мне кажется, вовремя, чтобы отдать дань другу, просто талантливому человеку, и почувствовать душевное спокойствие за выполненный перед Селещуком личный долг.
Наталья ШАРАНГОВИЧ

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Трагически погиб Николай Селещук. Смерть всегда высвечивает сильнее, чем что бы то ни было, гений творца.
 Мы, оставшиеся в живых, можем себя корить за все, что недодали при жизни Художнику. Ему уже все это ни к чему...
 
В свете его полотен — свет его глаз. В них растворяется беззащитность, негромкость всей жизни живописца.
 
19 сентября в группе, где были и друзья Николая — художники, журналисты, автобусом он отправился в путешествие по Италии.
 
Смерть человека, как и рождение, любовь, всегда загадочна. Его захлестнуло волной Тирренского моря на пляже между Римом и Неаполем. Он, властвующий над людьми при помощи кисти, в море оказался бессильным. 25 сентября Николай Селещук утонул, в Беларусь тело его доставили на самолете.
 
30 сентября в Минске во Дворце искусства состоялась гражданская панихида по погибшему. Хоронили художника на Брестчине, где живут мать и брат художника.
 
В следующем году ему исполнилось бы 50. Он готовился к юбилейной выставке. Обстоятельства распорядились иначе. На сороковины в Национальном художественном музее откроется выставка работ Николая Селещука — академика живописи, вице-президента Белорусской академии изобразительного исскуства, лауреата Госпремии Республики Беларусь, лауреата международных конкурсов, Человека года в области искусств по решению Кембриджского биографического центра.
 
...Пусть плачут волны не только Тирренского моря — и в плаче том будет вся недоданная ему при жизни любовь.
 
Алла СТУЛОВА

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Размышления над страницами книги, посвященной нашему земляку – художнику Николаю Селещуку.
Если бы не волна-убийца, захлестнувшая его в Италии на Тирренском море, он был бы сейчас с нами, разменял бы седьмой десяток лет, возможно, торил бы новые пути в живописи. Но у жизни не бывает сослагательного наклонения, и сегодня мы говорим о Николае Селещуке словами в прошедшем времени – «был», «творил», «любил»… Хотя его живой взгляд с фотографий словно сообщает: я с вами, смерти нет! 
Выход книги «Гучанне музыкi нябёсаў» ожидался к 60-летию Мастера, то есть к августу 2007 года. Но пришла она к читателю только сейчас.  И это тот случай, когда медлительность исполнения искупается его качеством. Подарочный том в суперобложке - такой же красочный, яркий, как полотна Селещука. А они здесь представлены щедро. В книге много фотографий. Правда, появлению новинки минского издательства «Мастацкая лiтаратура» предшест-вовал скандал. Друзья Селещука были неприятно удивлены цензорским вмешательством  в групповой снимок. Из него было удалено изображение
художника Алеся Марочкина, идеологического оппонента существующей власти.
Без бронзы
Чем подкупает книга, так это тем, что Николай Селещук предстает перед нами не забронзовевшей фигурой, а живым человеком со всеми особенностями его характера. В белорусской биографической литературе прежде было не принято касаться личной жизни героя.  А здесь эта тема не только не обойдена, но и присутствует едва ли не во всех воспоминаниях. Надо отдать должное - о роковой любви художника к женщине, недостойной его и, как ни парадоксально, ставшей героиней самых известных его работ, говорится  предельно тактично.
Он был интересен уже тем, что не вписывался в тогдашний стандарт художника. Хорошо одевался, тщательно следил за модой, был неравнодушен к автомобилям. Свои картины оценивал достаточно высоко и был первопроходцем на пути коммерциализации отношений с заказчиками. Ему удавалось совмещать малосовместимое: верное следование своему стилю, высокую доходность работ и авторитет творческого лидера.
Стать храбрым в своем творчестве
Из воспоминаний современников мы узнаем, как вырабатывался безошибочно узнаваемый селещуковский стиль, как, говоря словами философа Геннадия Грушевого, «он искал для себя новую художественную грамоту». Друзья Селещука подчеркивают его огромное трудолюбие и высокую требовательность к себе. «Нет мне покоя от самого себя», - это слова Николая.
Много повествуется о стремлении стать над своим  временем, победить его косность, узость. В главе «Мы не пiсалi пакаяння» художник Владимир Савич рассказывает о первой выставке группы молодых художников на проспекте Машерова, воспринятой как вызов существующей системе. Устроители не проводили заранее заседание выставкома. Экспозицию делали, минуя Союз художников. Каталоги раздавали непосредственно на открытии выставки. Сами же устроили обсуждение работ. Такая дерзость не должна была сойти им с рук. Руководство Союза художников сделало молодым выскочкам выговоры с формулировкой «антисоветский шабаш с националистическим уклоном». Но случилось неожиданное, в партийных органах у молодых ярких художников нашлись почитатели,  и через несколько дней выговоры были аннулированы.
Между строк
Если бы книга была не о нашем земляке, мы вправе были бы упрекнуть составителя Наталью Шарангович за однотипность воспоминаний, неоправданно растянутые, не несущие смысловой нагрузки  диалоги. Но нам интересна мельчайшая деталь. Потому прощаешь,  что иллюстрации почти не соотнесены с текстом, некоторые работы мастера включены в издание по три-четыре раза, а иных и вовсе нет.
Земляки Селещука  с особенным вниманием  будут читать о брестском периоде жизни художника, о том времени, когда он начинал свое восхождение к творческим высотам и был для мальчиков с Пугачевки Колей Селешуком. Да-да, именно Селешуком! Буква «щ» появилась в его фамилии позже. Как объясняла его мама, «…говорил, что ему так очень нравится. Ну и взял букву изменил». Этот любопытный факт содержится в очерке Сергея Мощика «Прощание с хутором» («Вечерний Брест», 17 августа 2007 года).
Поскольку наша газета не раз обращалась к образу земляка,  при чтении новинки возникает ревностное чувство: кто же раскопал больше фактов из жизни художника? И в некоторых моментах остается сожалеть, что автор книги не вышла на контакт с брестскими журналистами. Они,  думается, поделились бы изюминками. Мама художника не открылась минскому искусствоведу так, как журналисту-вечерковцу Сергею Мощику. Анастасия Федоровна рассказывала, что впервые увидела Божью искру в сыне, когда он нарисовал развешанное во дворе белье (было это еще на хуторе Заостемп).  И сокрушалась, что не успела перед Италией дать сыну прочитать листок с молитвой, которая во время войны спасла ее от верной гибели! Не вошел в книгу и снимок, где запечатлен молодой руководитель изостудии Брестского областного Дома народного творчества Петр Данелия в окружении своих питомцев. Среди них – подстриженный ежиком Коля Селещук. Снимок относится к 1963 году. В книге же самая ранняя фотография Селещука  датирована 1973 годом.
Но эти сожаления нисколько не приуменьшают впечатления об издании, выход которого – важное событие в культурной жизни Беларуси.
Людмила Бунеева

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


В воскресенье, 27 апреля, в Музее русского современного искусства в Джерси-Сити открывается своеобразная пасхальная выставка современной русской живописи и графики Экспозицию открывает живописное полотно московского художника Петра Капустина, написанное им в 1982 году и переданное в подарок Храму святых апостолов Петра и Павла, находящемуся в двухстах метрах от музея. Этот православный храм в прошлом году отметил свое 100-летие. Картина написана маслом на холсте размером 3,5 х 1,5 метра и изображает панораму объятой огнем старой Москвы, над которой Спаситель распростер свои руки, как бы защищая и обещая свое покровительство. Полотно все эти годы находилось в храме в качестве иконы, но в прошлом году было передано храмом в дар музею в честь его 27-летия. Оно написано в экспрессивной манере и обладает необычайной энергетикой. Верующие утверждают, что оно приносит удачу. На выставке можно будет увидеть работы многих других художников русской школы, в том числе санкт-петербуржца, живущего в Нью-Джерси, Игоря Тюль
панова, Владимира Акулова из Витебска. Будет представлена графика и живопись шестидесятника, бывшего москвича Эдуарда Зюзина, ныне жителя Нью-Джерси, известного современного армянского художника Никола Агабаджаняна, которого называют современным армянским Ван Гогом и чьи картины находятся в коллекции Пьера Кардена. А так же можно будет посмотреть произведения заслуженного художника России живописца и гобеленщика Альбины Воронковой и Павла Никифорова, передает Новое русское слово.
Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Это произошло в 1993 году,  на третьем году деятельности «Художественного центра «Жильбел». Центр набирал обороты, уже было проведено много выставок.  В то время мы выставляли белорусский андеграунд, популярность центра росла, уже поступали предложения по проведению персональных выставок от известных «имен», этому продвижению центра способствовало два фактора:
Первый - место расположение, центр находился в самом сердце Минска «Троицком предместье», место, история которого уходит в глубь веков, здесь начинался Минск.  Небольшой камерный зал, квадратной конфигурации, с высоким, в два этажа, потолком, впитал в себя  вековую энергетику, и это чувствовалось на каждой выставке. Картины просто пропитывались этой энергией и щедро возвращали ее зрителям. В общем, сам Бог благословил это место.
Второй - великолепный профессиональный коллектив, состоящий сплошь из сотрудников
Художественного комбината, фанатов от искусства, людей, всю свою жизнь посвятивших искусству, пропитанные любовью к нему до кончиков волос.
В то время в центре работала Надежда Петровна Бурмак, до этого она возглавляла цех в Художественном комбинате, куда входили и графики, к коим относился Николай.. Надежда Петровна хорошо знала художников и относилась к ним, как к своим детям и они ей отвечали взаимностью,
Мы, с Надеждой Петровной, уже несколько лет, были частыми посетителями мастерских, знакомясь с их творчеством и отбирая работы для выставок. Вот с таким визитом мы собрались посетить мастерскую Николая Селещука, предварительно договорившись  с ним о визите. До  этого, я не был знаком с Николаем, хотя его работы и его самого я часто видел на выставках и художественных тусовках.  Кроме того, я общался  и дружил с художниками, творчество которых было тесно связанно с творчеством Николая, причем настолько тесно, что их взаимное влияние друг на друга было очевидно, это Володимир Савич, Георгий Скрипниченко, Владимир Товстик, Влодимир Шепелевич, Сергей Пчелинцев с этими замечательными художниками и людьми нас и теперь связывает, что то большее, нежели дружба.
Мы, с Николаем, вращались в одном кругу друзей и достаточно знали друг о друге, как люди понимающие, что их пути, раньше или позже неизбежно пересекутся.
Наша встреча состоялась поздним летом, накануне осени, погода была летняя, небо ясное, была суббота, 11 часов утра. Дверь открыл Николай,  гостеприимный, радушный,  приветливый. Мы встретились, как давние приятели, которые давно не виделись и которым было, что рассказать друг другу. Никакой скованности или напряжения, общение было легким и естественным. Пили чай с печеньем, домашним вареньем, говорили о планах, о прошлых и будущих выставках, об успехах «Жильбел», об отношениях художника и галерейщика,  при этом, все в третьем лице, как будто бы не хотели затронуть главную тему, отношений, как бы боясь ее коснутся.
Но, самое  главное, я был просто поражен картинами, которые я увидел в этот день. Это ощущение, не поддающееся логическому объяснению, оно из области чувственных восприятий, когда ты нутром чувствуешь идеально-гармоничное  сочетание цвета и формы и  появляется ощущения счастья первооткрытия,  до сели неизвестного. Интуиция тебе подсказывает попадание в цель. Это чувство сродни, чувству рыбака подсекшего рыбу и вытягивающего ее из воды, или снайпера, подсознательно чувствующего попадание в десятку, когда еще не принесли мишень, или когда влюбляются с первого взгляда и на всегда.
Удивительно, что это чувство не  оставляет меня до сих пор, более десятка лет, постоянно
соприкасаясь и живя с его работами, из моей коллекции, которые находились постоянно со мной, в моем доме. Они не утомляли, не мешали, а наоборот не перестают удивлять меня своим совершенством. Мне, в этот день, запомнились несколько работ, одна из них висела на стене, напротив окна, подающий из окна свет очень удачно подчеркивал ее достоинства, она казалась мне совершенством, называлась она «В мастерской художника кукол», по моему,  она много лет висела у него на стене, в нижней части картины просматривался портрет моего близкого друга художника Георгия Скрипниченко, потом часто бывая у меня дома, рассматривая эту картину, мы оба пытались разгадать, почему он, вдруг, оказался изображенным на картине, легко узнаваемый,  написанный Николаем по памяти, и на первый взгляд, не имеющим никакого отношения к данному сюжету. Запомнилась мне также, увиденная мною тогда, впервые, картина  «Мгновение, ставшее вчерашним», как и его работа, написанная в 1996 году, тоже находящаяся в моей коллекции, под названием «Мужчина с музыкальным инструментом и женщина с петухом». Эти две картины, характерны тем, что поражают зрителя сочетанием цветов, подобранных с удивительным вкусом,  которые могли бы претендовать на мировые шедевры, при этом, она настолько пропитана национальным колоритом, который ни с чем не перепутаешь, поданным с такой любовью.  Этот колорит, может принадлежать  только этому месту, на всей планете, лежащим между Россией и  Польшей, которое называется Беларусь. Мне кажется, этот нюанс в этих картинах, может быть понятен только тому, кто вырос здесь и впитал в себя эту культуру. Этого характерно также для третьей картины, запомнившейся мне тогда и называющейся «День твоей любви», работу над которой Николай только закончил. И еще, запомнилась работа «Весна», вся пропитанная весенним настроением, таяньем снегов, половодьем и как всегда, вдалеке, на холсте изображена церквушка.  Все это поразило меня тогда  и  сохранилось до сих пор. Волей судьбы, так случилось, что эти картины спустя много лет стали частью моей собственной коллекции, и я благодарен Всевышнему за это.
Чтобы понять, что произошло между нами тогда в мастерской у Николая, нужно вернутся немного в прошлое, некоторое время назад, когда мы с Надеждой Петровной посещали мастерские художников, знакомились с художественной элитой, да и просто знакомились с художниками в поисках новых талантов. Суть этих визитов была в том, что чем лучше работал Художественный центр, чем выше были его достижения, чем выше становился уровень, проводимых выставок, тем больше дверей мастерских нам открывалось. И мы пользовались этим правом входить, чтобы внимательно изучать творчество современных художников.
Можно было бы посещать мастерские, но не увидеть сути, в этом процессе,  важно, чтобы художник захотел принять тебя, раскрыться тебе. Исходя из этого, и формировались наши планы посещений.
И вот, наконец, пришло время, посетить мастерские известных «имен»: Владимира Савича и Георгия Скрипниченко,  с тех пор с этими художниками меня связывает крепкая дружба, абсолютное доверие, взаимопонимание, взаимная поддержка. Мы часто вспоминаем, встречаясь  вместе, эти моменты, нашего первого знакомства, с улыбкой.  Посещение мастерских Савича и Скрипниченко  произошло почти одновременно с интервалом не более трех месяцев, между посещениями. Нас принимали с особым вниманием, теплотой, радушием, гостеприимством с признанием наших успехов, но на наше предложение выставиться в «Жильбел»  был дан ответ: « Ну, что же,  выставимся, придет время, а вы еще поработайте, покажите себя» Причем оба художника ответили одинаково, как Буд-то договорились. Дали нам карт-бланш, надежду, и поставили условие - «взять планку», как говорят спортсмены. Затем мы много общались, часто ежедневно, вместе проводили праздники, дружили семьями, помогали друг другу, но всегда наше общение, казалось мне,  было продолжением того первого разговора.
Иногда, эта фраза, относилось уже не ко мне, а к ним. Это стала нашим принципом, «брать планку». Не нужно было говорить, можно было посмотреть друг на друга, улыбнуться, как бы предполагая - ну что, сам же знаешь, помнишь, ведь сам же говорил. 
А в тот  день мы говорили с Николаем о взаимоотношениях, выставках, планах на будущее, Уходя. Надежда Петровна спросила:
- Николай, ты хочешь провести персональную выставку в «Жильбел» и получила ответ
- « Ну, что же,  выставлюсь, придет время, а вы еще поработайте, покажите себя».
Я до сих пор признателен моим друзьям, за эту планку и эту надежду, которую они оставили мне.
Прошло несколько лет, мы с Николаем встречались часто случайно на выставках, презентациях, днях рождениях друзей, говорили обо всем, но к разговору о выставке не возвращались никогда.  Было ощущение, что все наши разговоры были продолжением того первого разговора в мастерской, между нами установилась, какая-то невидимая связь.
Примерно с 1995 года Николай стал бывать на все наших выставках, не пропуская ни одной, «Селещук, по-моему, созрел для персональной»- как-то заметила моя супруга-Людмила, возглавляющая Художественный центр «Жильбел»
Помню, в Художественном центре «Жильбел» проходило открытие выставки,  сопровождавшееся перфомансом, потух свет, артисты играли сценку, чтобы помочь зрителям настроится на восприятие искусства. Представление закончилось, в зале зажегся свет, рядом со мной стоял Николай, на лице сияла широкая счастливая улыбка, он смотрел на меня, и у меня, как бы в продолжение нашего давнего разговора вырвалось:
-Ну, что? Заслужили?  Николай!
- Заслужили, Валерий! - ответил он.
Через несколько дней мы встретились, уже  втроем: я, Николай и Людмила и приступили к обсуждению персональной выставки Николая Селещука в Художественном центре «Жильбел», было начало сентября 1996 года…
И сейчас в 2007, спустя десять лет, проводя в Ню-Йорке выставки с участием работ Николая Селещука, планируя его персональную выставку в Музее русского современного искусства в Ню- Джерси, я, невольно, чувствую, что та давняя, установленная между нами связь не прервана….

Валерий Жильцов, коллекционер, президент совета директоров «Музея русского современного искусства» в Джерси-Сити.
Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


О художнике Эдуарде Зюзине я слышал не один раз, он очень яркая личность среди московских художников 60-тых годов.
Но вот однажды,  в музей, в Джерси-Сити,  пришел коллекционер по имени Энтони Брой, который принес на экспертизу две картины, одну - известного русского живописца Пимена Орлова, бывшего крепостного художника, остаток дней своих прожившего в Италии, вторую - портрет, выполненный шариковой ручкой на бумаге художником, подпись которого было трудно прочесть. Однако принадлежность портрета руке большого мастера, была очевидна.
Энтони купил этот портрет у русского художника, проживающего в Джерси-Сити, фамилию которого он позабыл. Александр Глезер, посмотрев, мгновенно определил: – «Это графика Зюзина». По воли случая, через несколько дней, Зюзин появился в музее. Он выглядит моложе своих лет – качество присущее людям одержимым творчествам. Внешность и манеры выдавали коренного москвича. Невысокого роста, спортивного телосложения, с седой бородой и усами, живыми светлыми горящими глазами, мужчина лет семидесяти. Каждая судьба индивидуальна, но судьба Эдуарда Зюзина, поражала своей драматичностью.
Эдуард вспоминает:
«Я родился в Москве, моя семья проживала на 3-й Миусовской улице, дом 6/8 квартира 3, что в районе Тверской-Ямской, в этом доме жили композиторы, рядом жили Дмитрий Шестакович, Хачатурян, композитор Свешников. Моими близким друзьями были: поэт Иосиф Бродский, актеры Иннокентий Смоктуновский, Анатолий Кторов, Игорь Ильинский, Георгий Вицин, артист Андрей Карташов.
Георгий Вицин был тогда еще никому неизвестен, выступал в клубах, был беден. Я с ним познакомился в клубе имени Зуева, где он выступал. Я был восхищен его игрой и после спектакля признался ему в этом, предсказав ему великое будущее, в ответ он рассмеялся. С тех пор мы крепко подружились.
Игорь Ильинский был любимым актером Сталина. Игорь Ильинский был очень привязан ко мне, был большим поклонником моего творчества, любил меня, как сына. После смерти Игоря Ильинского я, со слезами вспоминаю, как заставил, этого великого актера, в течении более двух часов, ждать меня под дождем у памятника Пушкина, на улице Горького, опоздавшего на встречу с ним, не успев вернуться из загородной поездки  по мусорным свалкам, которые мы осуществляли с Василием Ситниковым.
Я был близко знаком с Анатолием Кторовым, замечательным русским актером, который, как и мама Эдуарда, он был учеником Мейрхольда. Кторов, как и Ильинский, считал меня талантливым художником.
Андрей Карташов, был моим близким другом. Тогда он влачил нищенский образ жизни, в то время у него не было даже собственной квартиры и он, по бедности, не мог снять комнату в коммуналке и снимал только угол. При встречах со мной, Андрей часто появлялся в компании артиста Крамарова, с которым близко дружил.
Однажды я спас Карташова от верной тюрьмы. Это был 1967 год, в стране шла борьба со спекуляцией. Карташов, которому нечем было платить за свой угол, продал набор китайских шариковых ручек, его задержали, составили протокол, препроводили в отделение.Я, узнав об этом, поехал в отделение милиции, в котором находился Карташов. Накануне этого происшествия, я выгодно продал несколько своих картин, купил светлый дорогой костюм и туфли, благодаря этому, выглядел весьма представительно. В отделении меня встретил капитан. Я сказал капитану, что хочу говорить с начальником. Капитан попросил подождать. Я удобно устроился в кресле, положив ноги в новых ботинках на стол, поза не обычная для этого заведения, явно не понравилась капитану, однако он доложил начальнику. Начальник отделения, в чине полковника, вышел из кабинета, увидав мою позу, попросил предъявить документы. Это обстоятельство помогло решению вопроса. В моем паспорте лежала визитка Молотова, с которым я был знаком лично. Карташова отпустили.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Крепкая дружба связывала меня с Иннокентием Смоктуновским, она прошли через всю мою жизнь. Кеша, так называл я Смоктуновского, в ответ называл меня «мой маленький гений». Обычно я приезжал к Иннокентию среди ночи, после ресторана, в 2, 3, а иногда в 4 часа, к страшному неудовольствию его жены Суламифь. «Эдуард, не приезжай к нам никогда ночью» - замечала Суламифь «У Кеши завтра тяжелый день, он читает лекцию, выступает на телевидении, дает интервью для газет, вечером играет Бориса Годунова».  Но тут появлялся Кеша, восклицая:- «Я рад видеть «моего маленького гения», Суламифь накрывай на стол». Однажды, заметив, что нет свежего хлеба, он сам пошел за хлебом в 3 часа ночи, в единственный ночной магазин. Затем ухаживал за мной, подкладывая мне самое вкусное. Он считал меня художником номер один в Москве. Когда меня арестовали, Кеша ни разу не пришел навестить меня в тюрьме, это больно ранило меня. И только спустя много лет я понял, что визит Иннокентия в тюрьму мог поставить под удар его семью и карьеру. Спустя много лет, Кеша попросил у меня в долг небольшую сумму, незначительную для меня тогда, я отказал, упрекнув его в старых обидах. Кеша молча пережил упреки. Спустя много лет, когда я эмигрировал, Смоктуновский два раза приезжал в Америку, пытался разыскать меня. По настоящему я понял, что нас связывала прочная невидимая нить, когда прочел известие о смерти Кеши. Никогда не прощу себе, что отказал ему. Это мучает меня так же глубоко, как то, что я не слушал маму, которая для меня свята. Однажды днем, гуляя по улице Горького, Кеша хвастался своей  необычайной известностью, я не уступал ему. Тогда Иннокентий привел такой расчет: - «Эдуард, ну допустим, тебя знает пол Москвы, представь себе, что меня знает весь Советский Союз. Ты, по сравнению со мной,  просто… Эдик». Этот спор закончился потасовкой. Мы боролись на снегу, к огромному удивлению прохожих, все узнавали Смоктуновского. Я навалился на Иннокентия всем телом. «Отпусти, идиот! Меня же все узнают». Потом долго смеялись.
Моя техника поражала многих. Анатолий Зверев просил дать урок, его поражало, как я это делаю. На протяжении нескольких лет мы встречались в Московском зоопарке,
где рисовали животных, участвовали в неформальных выставках на Малой Грузинской. Однажды устроили соревнование, кто напишет больше рисунков. Один рисунок Зверев подарил мне, подписав «Моему учителю Эдуарду Зюзину». Работы Зюзина расходились по многим коллекциям. Еще задолго до этого, в 50-х, профессор Лобчинский приобрел у Зюзина его работу «Третий Ростовский переулок», которую спустя много лет, разбогатевший Зюзин, вернул себе, обменяв ее на картину Ливитана.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Тогда Лобчинский дал Эдуарду телефон известного коллекционера Александра Леонидовича Мясникова, академика с мировым именем, личного врача Сталина, труды которого были переведены на многие языки мира. Мясников пользовался в стране огромным влиянием. В своей манере вести и общаться он полностью подражал Сталину. Мясников представил Эдуарда крупнейшим коллекционерам Советского Союза, таким, как Костаки, Рубинштейн, Семенов. Мясников говорил, что коллекция Рубинштейна, это ничто по сравнению с его коллекцией. После моей коллекции, самая серьезная коллекция у Георгия Дионисовича Костаки, который работаем в Канадском посольстве завхозом. Мясников показывал мне Рембранта, Кандинского, Малевича.
В то время кумиром Зюзина был французский художник Альберт Марке. Представляя Эдуарда коллекционерам, восхищенный Мясников воскликнул: «Я ставлю Зюзина выше Марке». Кстати говоря, сам Мясников приобрел у Эдуарда более двадцати работ. В то время работу Эдуарда «Автопортрет» приобрела известная московская «львица» и коллекционер Наталья Шмелькова. Она приобрела понравившейся портрет за огромные по тем временам деньги, которые выплачивала Эдуарду в течении двух последующих лет.
Последнее приобретение, закончилось для Мясникова трагически. Эдуард был приглашен ученым и влиятельным чиновником к нему домой. Однако вместо ранее предложенной суммы, в действительности решил заплатить сумму в два раза меньшую. –«Вы не джентльмен Александр Леонидович- парировал Зюзин. Ошеломленный таким ответом, всемогущий чиновник, опешив, предостерег: «Милостивый государь, за такие слова вызывают на дуэль. Знать вас никто не будет. Если бы дома, сейчас находился мой сын, он бы выбросил вас из моего дома». В ответ, приблизившись к Мясникову вплотную, Эдуард расхохотался ему в лицо. Смех длился несколько минут, после чего Мясников побледнел. Было видно, что Мясникову стало нехорошо. Эдуард вышел не прощаясь. Мясников закрыл за ним дверь. Назавтра, из газет, Эдуард узнал о смерти Александра Леонидовича. В Москве говорили, что Зюзин убил Мясникова. Спустя несколько дней, на улице, к Эдуарду подошли неизвестные люди, пригласили зайти в кафе. Предъявили документы сотрудников КГБ, расспрашивали о подробностях размолвки. Из разговора с ними Эдуард узнал, что врачи не обнаружили на теле умершего никаких признаков насилия.  Они сообщили Эдуарду, что убийство, по мнению врачей, произошло не физическим способом, а  путем психологического воздействия, гипноза, действие которого они ощутил на себе во время их общения с Зюзиным. Зюзин, в свое оправдание, заметил, что если бы врачи тщательно исследовали здоровье умершего, то могли убедяться, что если бы, к примеру, кто-то уронил стакан воды, в его присутствии, который бы разбился, это также могло бы привести к смерти. -«Вы обладаете сильным гипнозом Зюэин. Вы можете принести пользу государству. Мы предлагаем вам работать в КГБ, в звании капитана и мы уверены, что вы быстро сделаете карьеру».-«Я художник, и никем кроме художника никогда не буду, это твердое мое слово», дал Зюзин исчерпывающий ответ.
Воспоминания уносят Эдуарда в далекое прошлое. Эдуарду было четыре года, когда во время эвакуации их поезд разбомбили, оставивших поезд пассажиров окружили люди в немецкой форме. Память Эдуарда навсегда запечатлела серые танки со свастикой на броне, расстрелы, немецкий офицер, говоривший на чистом русском, без акцента, расхаживая перед шеренгой: «Мадам, ну как вам не стыдно, почему вы дрожите, вы же русская женщина». Евреев и цыган отвели в сторону и расстреляли у всех на глазах.
Эдуард вспоминает: «Моя мама была ученица Мейрхольда, подруга Зинаиды Райх, также как и Райх, она была замучена в КГБ. После того, как КГБ убило мою мать и сестру мамы, они умерли от пыток в тюрьме, я возненавидел все и вся в этой стране. Моей страстью стала графика. Меня все время, тянуло рисовать, я учился рисовать везде, где только мог.
Вообще на формирование Зюзина, как художника повлияло три человека, он называет их своими учителями.
Первый – профессор Петербуржской Академии художеств, Георгий Кузьмич Кравченко, чьим наставником был Репин. Кравченко был реалист, человек строгих правил. После долгих месяцев штудий и унизительного критики метра, Зюзин принес ему первую свою работу. -«Рисунок отличный, вы делаете успехи», заметил профессор. Всем известно, что высшей похвалой Кравченко было молчание, и когда молодой Зюзин удостоился столь высокой оценки, он возомнил себя гением и бросил учебу. Но семена, брошенные на благодатную почву, дали всходы, уже третью работу Зюзина купила Третьяковская галерея.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Следующим учителем был Василий Ситников, у него Зюзин учился современному искусству. Это было в 60 годы. К слову, Ситников провел в лагерях более десяти лет и относился к советской власти соответственно. Василий родился в деревне, его родители были кулаки. Они трудились, не покладая рук, заработали небольшое состояние, затем были раскулачены и сосланы. Василий сбежал в Москву, устроился на работу, снял комнату в коммуналке. Ему еще не исполнилось пятнадцать. Как-то встретил в Москве односельчанина, обрадовался ему. Тот предложил: «Василий, немцы скоро будут в Москве. Когда начнут занимать Москву, отомстим за родителей, начнем раздавать листовки и гранаты. Вот ящик, в нем гранаты и листовки, спрячь их у себя. Василий согласился. На него донесли соседи, провели обыск, арестовали. Офицер КГБ требовал назвать имя того, кто передал ящик, Василий не хотел выдавать земляка. Тогда офицер, сообщил, когда вспомнишь, получишь еду и воду. Голод можно было терпеть, жажда мучила невыносимо. На допросе следователь пил пиво из двух бокалов, переливая его из одного бокала в другой на глазах несчастного подростка. Через несколько дней повели в баню. В бане удалось вдоволь напиться, сопровождающие бросили на пол селедку. Голодный подросток с жадностью накинулся на еду.
Послу этого начались нечеловеческие мучения. Мучительно хотелось пить. На допросе, увидев следователя с бокалом пива, Василий, потеряв рассудок, схватил со стола ложку и воткнул ее в глаз своему мучителю. Вбежала охрана, повалили, жестоко били ногами. Василий потерял сознание, пришел в себя в камере, на бетонном полу. Тело было сплошь черное от побоев. Что произошло со следователем, так и не узнал, был направлен этапом в спецбольницу для душевно больных в Казань. Это был сущий ад. Шла война, голод, охранники забирали предназначенное для заключенных питание. Говорили, что «враги» не заслужили жить, нужно вывести и пустить в расход, чтобы продукты не переводили.
Морили голодом. В ведро заливали воду, добавляли три ложки супа из котелка охранника, варили и давали заключенным. Только три ложки на ведро воды, это было нормой. Каждый день умирало несколько десятков человек.
Чтобы не сойти с ума работал, помогал заключенным, мыл туалеты, ухаживал за больными. В благодарность, больные давали хлебнуть супа из тарелки, хлебал, не опасаясь заразиться, думал только о том, чтобы выжить. За трудолюбие снискал сочувствие санитарок, они подкармливали, иногда выпускали  в узкий прогулочный дворик, огороженный забором, из металлической проволоки, давали подышать свежим воздухом. После душной камеры, это был настоящий оазис. В конце дворика был пруд, там водились лягушки, ловил их и ел живыми. Это помогало выжить в течении долгих десяти лет. «Как выжил, сам не знаю».
От Ситникова Зюзин узнал о творчестве таких художников, как Фальк, Малевич, Кандинский, Пикассо, Шагал..
Третьим учителем Зюзина стал Шагал.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Эдуард впервые встретился с Марком Шагалом в 1973 году в Третьяковской галерее. Шагалу было 86, но выглядел он на 50 – 55. Лишь потом, Эдуард узнал о его реальном возрасте. Небольшого роста, в черном костюме, белой рубашке, темный галстук, очень энергичный. Простой в общении, с глазами человека глубокой внутренней культуры, мыслителя.
«Шагал был в окружении поклонников. Я молодой, нахальный, протиснулся к нему, представился и  показал свою графику. Мне уже было около тридцати пяти, я был уже зрелый художник, уверенный в себе. Шагал, к великому неудовольствию всех окружающий, заинтересовался моими работами: «Чем вы это делали?»
 – «Шариковой ручкой». Он был поражен: «Я никогда не видел такого мастерства, такого разнообразия стилей». «Я начал рисовать еще в раннем детстве, в детском доме, первые мои рисунки были акварелью. Однажды мое внимание привлек рисунок моего приятеля, он нарисовал танк, который мне так понравился, что я стащил его у приятеля и запираясь ночью в бытовке, часами разглядывал его».
 «Шагал предложил мне встретиться на следующий день. Говорили в основном о технике, художественном мастерстве. Я сказал ему, что его полыхающий цвет напоминает мне средневековых мастеров, Кранаха, например. Шагал засмеялся: «Вы знаете Кранаха?» Он говорил, что работает на лаках, что искусство лессировки известно уже несколько веков, что он использует только один слой наложения. Берет белый или черный цвет, иногда коричневый, и делает рисунок по свежему маслу. Потом по высохшему рисунку накладывает красный, например, перемешанный с лаком. Снова ждет, пока засохнет. Потом - ультрамарин, потом берлинская лазурь и так далее… Общение с Шагалом серьезно повлияло на мое творчество, мою манеру и технику, он был моим настоящим учителем в живописи».
Главное, чему Эдуард  научился у Шагала, сосредоточенное отношение к творчеству и жизни.
О художественном мастерстве, истории живописи Зюзин может говорить бесконечно.
«В первую очередь Шагал оценил мою графику, он сказал однажды такое, от чего я покраснел: «Эдик ваша графика лучше моей. У вас невероятная техника. Вы сумасшедший художник в самом высоком смысле этого слова. Может быть, Вы гений. Я хотел бы посадить Вас в золотую клетку и создать все условия для работы».
Марк Шагал с удовольствием принимал в подарок его портреты, написанные наскоро, перед уроком. Вскоре, от Марка Захаровича пришло письмо, в котором он приглашал Зюзина принять участие в большой выставке в Токио, где он сам собирался выставляться. На выставку у Эдуарда отобрали шесть работ.
Однако золотая клетка Шагала обернулась для Эдуарда тюрьмой.
«Шагал прислал мне приглашение в Париж. После предложения Шагала, переехать жить в Париж, жить и работать в Москве мне стало просто не возможно.
«Мне делали провокации, бесконечные провокации, делали налеты на квартиру, уничтожали картины, письма, пытались убить. Эдуарду пришлось много выстрадать. Он сидел в тюрьме, потом в сумасшедшем доме и везде, где бы он ни был, писал, как одержимый, писал, писал и писал. Серия тюремных портретов, написанных маслом, поражает своей выразительностью, это портрет сокамерника, преступника – убийцы.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


«В общей сложности я провел в тюрьме пять лет. Бутырская тюрьма, Матросская тишина, Психиатрическая лечебница в Троицко-Антропово под Москвой, потом принудительное лечение дали, потом больница номер 5, ты не хочешь, а тебя колют.
Санитары заламывают руки, держат тебя и колют. Выжить помогало только творчество. Выжил, потому что занимался графикой, и хорошо, хоть давали возможность, ничего не отнимали… Я, например, когда меня спрашивают: «Вы – художник?» - отвечаю: я пытаюсь быть художником, пытаюсь, хочу, мечтаю быть художником. Это звучит, как молитва,  как общение с Богом».
В СССР существовало неписанное правило сажать в тюрьму преимущественно людей, которые уже были осуждены. Любое нарушение режима контроля, установленного за освобожденными, было прямым поводом для возвращения в тюрьму. Эдуарду, чтобы не попасть в тюрьму снова, пришлось многие годы скрываться, жить в других городах. Его искали, объявляли во всесоюзный розыск. Редкий талант актера, унаследованный им от его талантливых родителей, помогал Эдуарду избегать новых арестов, вскоре в его деле в МУРе появилась надпись «ОО», что означало – особо опасен.
В 1980 году, на выставке в Токио работа Эдуарда Зюзина висела рядом с работой Марка Шагала, я листаю пожелтевшие страницы, сохранившегося у Эдуарда каталога.
Эдуард уже шестнадцать лет живет в Джерси-Сити
«Я свои работы продаю по той цене, которую они стоят, или дарю. Нельзя самому принижать свой труд» - говорит Эдуард.
Однажды, за портрет, предложили десять тысяч долларов, рассказывает Эдуард,
-«я вам подарю его бесплатно», ответил Эдуард, - «но продать могу не менее чем, за восемьдесят, я уверен - он столько стоит».
-«Я не могу жить с сумасшедшим» сказала ему жена,
 -«нам сейчас, так нужны деньги» и ушла…
«Я так ее любил» вспоминает Эдуард, «я и сейчас постоянно о ней думаю»
 
Наш встреча происходит в музее, Эдуард останавливается возле картины Сергея Пчелинцева с фантастическим сюжетом: ночь, берег моря, буря свалила статую, выбросила на берег сказочную рыбу, огромная фантастическая бабочка, сломанная орхидея, в ночном небе мерцают падающие звезды, чешуя рыбы и даже вода выписаны с величайшей любовью.
–«Это настоящий художник», говорит Эдуард, рассматривая картину,
 -«его картины завораживают, как стихи о других планетах».
Эдуард, выразительно читает свои стихи, о планете «Куно»,  мы ошеломленно слушаем, они гениальны, как и его рисунки.

Жизнь Эдуарда Зюзина была насыщена событиями необыкновенно. Слушая его воспоминания, складывается впечатление, что он является своеобразным магнитом, который притягивает к себе события. Эдуард это подтверждает. Что бы понять, как и почему Эдуард оказался в Америке, нужно знать две истории, которые произошли в жизни Эдуарда задолго до его отъезда, но которые явились его причиной. Эдуард не мог тогда даже предполагать, что они так повлияют на его судьбу.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Эдуард всегда интересовался техникой живописи и графики, он постоянно совершенствовал ее, изучая работы старых мастеров, а также, беря уроки у своих выдающихся педагогов. Накопив достаточный опыт, сам охотно делился им с окружающими.
У него брали уроки графики, даже такие известные мастера, как Анатолий Зверев, Михаил Шамякин. Однажды он познакомился с одним московским художником, по имени Лавр, которого поразила графика Зюзина. Эдуард, с удовольствием, дал ему несколько уроков. Благодарный ученик, который работал в хранилище художественного фонда СССР, решил угодить своему учителю и пригласил его посетить склад художественного фонда, сказав Эдуарду, что он получил, от руководства фонда приказ правительства уничтожить, сжечь некоторые картины, которые не соответствовали, как тогда принято было считать, воспитанию морального облика Советского человека. Лавр, пообещал при этом, вынести из хранилища те произведения, которые понравятся Эдуарду.
Это был 60-й год, нам было чуть более 20 лет, мы любили искусство, хотели стать художниками. Мы много не понимали, были еще глупые, мы были дураки. Сейчас я понимаю, нет ничего страшнее в жизни, чем невежество. Приятель показал Эдуарду приказ, в котором были перечислены фамилии художников: Кандинского, Малевича, Шагала, Лисицкого, Фалька, Бурлюка, Любови Поповой, Вентулова, Куприна, Натальи Гончаровой  и многих других, под приказом стояла подпись, Никита Хрущев. Этот склад, представлял из себя огромное помещение со стеллажами, на которых хранились картины. Эдуард запомнил, что стеллажи были оборудованы градусниками, показывающими температуру в помещении. На стеллажах были прикреплены таблички с фамилиями художников и периодами их творчества. Запомнились длинные коридоры, бетонные пол, бесконечные стеллажи, на которых хранилось огромное количество работ, старые полотна.
Подошли к стеллажу с фамилией Кандинский. Лавр выдвинул со стеллажа огромную работу, сбросил ее на пол, спросил, указывая на холст: - «Эдик, посмотри, что ты об этом думаешь»?
Эдик, усиленно занимался реалистическим искусством, его идеалом были: Айвазовский, Репин, Перов, Шишкин, Поленов, Крамской, Левитан. Он тогда не понимал абстрактное искусство, даже импрессионистов. Власти тогда не любили и не признавали абстракционистов. Художников, которые занимались абстрактным искусством,  власти преследовали, сажали в тюрьмы и сумасшедшие дома. Как многие советские люди, не имел никакого понятия о «другом искусстве», поэтому, не задумываясь, ответил: - «Ерунда, я лучше намажу левой ногой. Это мазня, это не искусство».
Рабочие склада стаскивали произведения в середину просторного двора, туда, где горел большой костер. Полотна были тяжелыми, часто большими, пропитанные краской, они не загорались, тлели, как бы противодействуя варварству, Рабочие, срывали картины с подрамников. Подрамники было запрещено сжигать, это были старые подрамники, они представляли ценность, на обратной стороне полотен, иногда были сургучные печати музеев, Эрмитажа, Третьяковской галереи. Их обильно обливали бензином. Полотна тащили волоком, складывали в кучу, как стог. Картины горели плохо,  по территории разносился едкий дым. За эти дни были уничтожены тысячи бесценных полотен. Был сожжен все работы Кандинского. Эту трагедию, говорит Зюзин, я до конца осознал только через много лет. Когда, в дальнейшем я познакомился с Марком Шагалом и рассказал ему эту историю, Марк Захарович, слушая, плакал, рыдал на моей груди. Он сказал мне, что там сгорели работы его лучшего в жизни витебского периода.
Кстати говоря, в тот день, Шагал под глубочайшим секретом сообщил Эдуарду историю гибели его учителя Иегуды Пена.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Иегуда Пен был одинок. Всю свою жизнь он посвятил искусству и своим ученикам. Он никогда не был женат, у него не было детей. Он безумно любил своего единственного племянника. Племянник же вел разгульный образ жизни, пил. Часто, чтобы иметь деньги он тайно брал картины у дяди и продавал их, а деньги прогуливал. Когда Иегуда обнаружил, что племянник продает его картины. он решил передать картины городу. О своем решении он сообщил племяннику. Услышав это из уст своего дяди, возбужденный алкоголем племянник был крайне возмущен, он не мог поверить, что картины достанутся не ему. Тогда он взял топор и зарубил своего родного дядю. Рассказывая эту историю Эдуарду, расстроенный Шагал неоднократно повторял фразу: «Какой же он был негодяй, этот племяник».
 
Эдуард просматривал работы на стеллажах, таблички с фамилиями: Кандинского, Малевича, Шагала, Фалька. Запомнилось огромное полотно, портрет Мейрхольда, чьей кисти не помню. Многие фамилии были не знакомы. Эдуард осмотрел сотни произведений. Лавр предложил:
- «Эдик, бери то, что нравится, любую картину, все равно сожжем, одну работу я смогу выносить каждые день под рубашкой».
Еще не осознавая масштаб преступления, свидетелем которого он стал, Эдуарду запомнилось чувство безысходности. Эдуард был художником от рождения. Как художник, он ощущал, что твориться произвол. Уничтожался творческий труд многих  художников, создаваемый в течении многих лет. Мелькнуло - «а если бы это были мои картины, как смог бы это пережить?»  Пришла мысль «Надо спасать, ведь только поколения смогут оценить, что есть что».
Поскольку Эдуард был знаком с женой Фалька, Ангелиной Сергеевной, то решил начать с него. Выбрал два полотна, работы Фалька, наиболее понравившиеся, пейзаж и натюрморт, сняли их с подрамников.  Лавр спрятал их у себя под одеждой, засунув полотна под рубашку, поверх надел куртку. У Эдуарда был разовый пропуск на посещение хранилища, выхлопотанный на эти дни для него Лавром. На вахте сидела женщина, хорошо знакомая Лавру. При выходе они обменялись обычными, дежурными фразами. В разговоре он сообщил ей, что выполняет очень трудное и ответственное поручение, что очень устал. Было очевидно, что она была осведомлена о важном поручении. В ответ, услышал слова сочувствия.
Уничтожение шедевров продолжалось около двух недель. Эдуард ходил на склад, как на работу. Решил, для себя – «спасу столько, сколько смогу» Удалось вынести 14 картин, среди них были четыре полотна  Кандинского, одно полотно Малевича, два - Шагала, два – Фалька, два - Бурлюка, по одному полотну Любови Поповой, Лентулова, два полотна Пиросманишвили, которые Эдуард отдал грузинскому предпринимателю, в обмен на подсвечники. Об их ценности, никто из участников тогда понятия не имел. Большинство людей не знали этих авторов, это направление в искусстве не понимали. Работы Фалька подарил своей девушке на день рождения, две работы Кандинского продал коллекционеру Александру Леонидовичу Мясникову за 650 рублей каждую. Это были тогда большие деньги, средняя зарплата была 100 рублей в месяц, за эти деньги можно было жить полгода. Остальные работы продал за бесценок на рынке, нужны были деньги на краски, холсты, бумагу, очень хотелось работать, рисовать, без этого не мог жить.
Через некоторое время спросил у своей девушки, понравились ли ей работы Фалька, она ответила, что ей понравились, но не понравились ее маме, которая их выбросила на помойку. Эти события я сейчас вспоминаю с глубоким сожалением, Я молюсь каждый день, плачу и прошу прощения у бога. Я понял, что самое страшное в жизни, это невежество, когда ты не знаешь и по незнанию – уничтожаешь. Тогда Эдуарду было трудно представить, какие последствия это будет иметь в его дальнейшей судьбе.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Когда я познакомился с Василием Ситниковым, мне было лет 18. Эдуард услышал о нем от одного художника, который брал уроки у известного преподавателя авангарда. Совершенствовать свое мастерства, было  моей страстью. Получив от него предварительное согласие, я появился в коммуналке у Ситникова. Василий жил в Рыбниковом переулке на Сретенке, в маленькой крохотной комнатке 2х2 метра, где, казалось, были только кровать и окно. Из окна Ситников кормил голубей. Птицы подлетали к нему и брали корм, прямо изо рта. Теперь это кажется опасным, от диких птиц можно было бы заразиться, но тогда об этом никто не задумывался. Ситников был известен, как большой оригинал. Он имел обыкновение принимать гостей в любое время суток, поэтому часто, случалось, засыпал во время беседы или урока, но эту свою привычку принимать гостей в любое время суток, не оставлял. Однако, Зюзин настоял, чтобы визит был назначен днем, постеснялся беспокоить хозяина ночью. На двери висела табличка «Мене нету дома». На входной двери коммуналки висел маленький колокольчик, величиной с мизинец, далее до двери комнаты Ситникова были подвешена вереница колокольчиков, каждый последующий, был больше предыдущего и заканчивалась эта вереница огромным колоколом, находящимся в тесной комнате Ситникова. Кроме того, в комнате, под потолком была подвешена байдарка, конструктором которой был сам Василий. На это изобретение он имел патент, который весел на стене.  Ситников был поражен графикой Зюзина. Ситников отличался своей внешностью. Так никто не одевался, рейтузы в обтяжку, с дырками, всегда раздетый по пояс, с крестом на груди, поражал своим атлетическим сложением. Он был человеком необычным, открытой натуры, я таких людей не видел. Он показывал мне всякие баночки, стекляшки. Я спросил его: «Василий Яковлевич, зачем вы собираете этот мусор?»
«Это не мусор, это музейные вещи» ответил он. Видишь печати и клейма – это царский фарфор, видишь написано: «Фабрика Кузнецова», Кузнецов до революции гремел, но кроме него были известные фабрики Гончарова и Корнилова. Ты слышал о Корнилове? Корниловский фарфор, Мейсовский фарфор».  Эдуард и Василий быстро подружились. Как - то, во время урока, Ситников показал своему ученику несколько икон из своей коллекции. Эдуард был ошеломлен увиденным. Ситников открыл мой взгляд на иконы, тогда я понял, что иконопись, часть мирового искусства. Ситников открыл мне глаза на модернизм, на авангард, ему я обязан тем, что я стал писать абстрактные картины. Тогда он впервые осознал, что иконопись, часть мирового искусства. С тех пор собирание икон стало его страстью. Ситников, представил меня, своему другу, Евгений познакомься, это начинающий художник Эдуард. Эдуард, Евгений пишет стихи, послушай, ты ведь любишь стихи. Евгений начал читать. «Да разве это поэзия, это же подражание Есенину, еще кому-то». Я не признал его, как поэта. С тех пор, мы возненавидели друг друга. Поэт в моем понимании, это тот, кто имеет свой почерк, свое видение и не подражает никому.
В последствии я как-то сказал Евгению, что когда я издам свои стихи, то возможно в своем издании упомяну о нем, «как твоя фамилия Евгений?», спросил я. «Зачем тебе моя фамилия», парировал Евгений, «ведь ты не любишь мою поэзию». «Ты еще молод, и возможно будешь писать лучше», предположил я. «Евгений, ну скажи Эдуарду свою фамилию», попросил Ситников, «его фамилия Евтушенко», добавил Василий Яковлевич, не дождавшись ответа.
Ситников, Евгений Евтушенко, со своей женой Галей стали постоянными спутниками Эдуарда в его вояжах по подмосковным свалкам мусора. Это был своеобразный «Клондайк» в полном смысле этого слова. Интерес подстегивали сами уникальные находки. Советские люди, из боязни причисления их к представителям дворянства и духовенства, и последующих репрессий избавлялись от всего, что могло быть их причиной.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


В нашем доме жил человек, который коренным образом отличался от остальных соседей своим поведением и внешним видом. Он был высоко образован, знал шесть языков. Это был утонченный человек, высоко интеллигентный, внешне он выглядел идеально, волосы всегда были смазаны бриолином. Он работал водителем. Ходили слухи, что он был личным адъютантом генерала Врангеля. Когда соседские мужчины собирались, обсуждая события, ругались матом, он молча уходил. Это вызывало крайнее возмущение у присутствующих. «Это не наш, он из офицеров», говорили о нем. На него донесли. За ним приехали ночью. Мы жили в соседней с ним комнате, ночью постучали. Мама открыла, вошли военные, - «Женщина, закройте дверь, уберите ребенка» строго предупредил офицер. Жена соседа быстро собрала узелок с бельем. Больше мы его не видели. Мне было очень жаль его, он мне привил любовь к искусству. Благодаря ему я стал художником. Он первый заронил во мне любовь к искусству.
Это было время, когда Хрущев объявил борьбу с церковью, государственной политикой. Люди боялись хранить дома предметы религии, сначала несли их в антикварные магазины, но там устраивали облавы и аресты. После смерти Сталина его соратники «на местах» продолжали политику «вождя». Это были 56-58 годы. Досужие комсомольцы доносили на обладателей предметов культа, за доносами следовали аресты. Поэтому путь был один, выбрасывать эти вещи на мусорные свалки.
На свалках находили невероятные ценности: иконы, церковная утварь, серебряные и золотые сервизы, царский фарфор, картины, украшения ручной работы, часто это были произведения старых мастеров. Вскоре, Зюзин стал обладателем уникальных находок.  Правда, в то время, это ничего не стоило. В коллекции Зюзина была одна икона 13 века, две иконы 14 века, две африканские скульптуры 6-го века из черного дерева, шестнадцать скифских котлов, для приготовления пищи на огне 4-й век, с выгравированным орнаментом с изображением диких животных, светильник 2-й век, золотые монеты и многое другое.
В конце 80-х границы открылись для иностранцев, и эти вещи стали обретать свою реальную цену. В Пушкинском музее изобразительного искусства две скульптуры из Африки оценили в 18 миллионов долларов и добавили  - «они бесценны». Кстати, директор музея питал глубокую симпатию к творчеству Эдуарда и поэтому доносить на него не стал. Неожиданно, Зюзин стал владельцем огромного состояния, он стал одним из самых богатых людей в Москве.
Появились деньги, машины, охрана, а с ними свобода и независимость. В то время, московские банки стали доступны для вкладов частных лиц, Зюзин, впервые после многих лет нищенской жизни, стал жить на проценты от банковских вкладов. Это время было благоприятным для творчества, можно было писать, не думая о хлебе насущном, не думая, как купить краски, холсты. Работы Зюзина раскупались по баснословно высоким ценам.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья
Следующая статья Предыдущая статья


Счастливая жизнь продолжалась недолго, не успели насладиться счастьем, как начались проблемы. Двенадцать раз грабили квартиру, часть работ украли. Приходилось постоянно перевозить коллекцию с одной квартиры на другую, начались звонки по телефону, с требованием поделиться, затем требовали деньги, взамен обещая дружбу и покровительство, затем от угроз перешли к действиям, несколько раз пытались убить. Спасались по чистой случайности, как говориться, «бог – миловал».
Однажды, во время поездки в Ленинград, Эдуард с одной женщиной гражданкой Америки шел по городу. Полдень, отличная погода, вдруг проходящая Волга, резко свернула, визжа колесами, машина стремительно двигалась на них. Эдуард, что было сил, спутницу к столбу, спасла реакция боксера. Она упала за столб, он упал рядом. На тротуаре в предсмертных судорогах умирали две, сбитые машиной, проходящие женщины. Изо рта и ушей у них текла кровь. В сознании, невольно промелькнуло: – «люди и животные умирают одинаково».
Ситуация стала проясняться, когда пригласили в КГБ. Следователь задавал вопросы о коллекции икон и о том, где Эдуард хранит шедевры, вынесенные им из хранилища художественного фонда много лет назад, какие произведения удалось спасти. «Их интересовало, где я храню картины Малевича, Кандинского, Бурлюка, Фалька. Они не могли поверить, что у меня этих картин нет. Они требовали от меня, чтобы я отдал всего Кандинского, Малевича и Шагала, Я клялся, что не имею этих картин. Они не верили, спрашивали, где я спрятал их, они думали, что я миллиардер, власти думали, что я обладатель огромного состояния, полученного от продажи коллекции живописи и икон».
Удивляла необычайная осведомленность следователя о событиях давно минувших дней.
Первой жертвой пал близкий друг Эдуарда Валерий Королев, он был преуспевающий художник ювелир.  Его встретили на лестничной площадке, когда он возвращался домой. Говорили, что давно все о нем знают, знают, что он богат, Просили: - «поделись, мы твои друзья, мы будем тебя защищать, охранять, мы просим тебя, по-хорошему. Ну, пожалуйста!»
Валерий просил у Эдуарда совета, как ему поступить, видно было его волнение, он весь дрожал.
-«Эдик, посоветуй, как мне быть, ты имеешь тюремный опыт. У меня есть деньги, может мне поделиться с ними и спокойно жить».
- «Валерий, как ты не понимаешь, что спокойной жизни не будет, у них закончатся деньги, и они придут опять, и это будет продолжаться  бесконечно. Я советую тебе срочно забрать все самое ценное: деньги, драгоценности и уехать на время, например в Питер или Сочи, Отдохни».
На похоронах к Эдуарду подошли молодые люди и спросили, понимает ли он, что он следующий.
Как-то позвонил человек, сказал, что видел его картины в салоне «Рекорд», что они ему очень понравились, что хотел бы купить прямо из мастерской.
–«Как Вы узнали телефон?», спросил Эдуард. Интуиции подсказала ему опасность. Из осторожности, договорились встретиться на улице. Пришел на встречу с женой, Ольгой. Долго ждали, коллекционер задерживался. Не дождавшись, вернулись домой. Когда Эдуард открывал замок квартиры, с верхнего этажа несколько человек стремительно неслись вниз. По счастливой случайности, замок был повернут на один оборот. Помогло это обстоятельство, реакция боксера и тюремный опыт. Успели открыть дверь, вбежали,  захлопнуть дверь не удалось, мешала нога преследователя, поставленная между дверью и косяком. Эдуард удерживал дверь изо всех сил, упершись ногами в стену прихожей. Ольга плакала, сидя на полу, приготовившись умирать. Удерживать дверь было необычайно трудно, с противоположенной стороны  на нее, что есть сил, навалились не менее трех дюжих мужчин.
–«Ольга, хватай топор, руби ногу, прохрипел Эдуард, нога отодвинулась, дверь закрылась.
В этот вечер пришлось  звонить другу детства, генералу, который прислал охрану.  Всю ночь в квартире дежурили люди в масках. В эту ночь пропали две иконы. Пропажа обнаружилась утром. Возмущенный Эдуард кричал в телефонную трубку: «Забери их, к чертовой матери, они меня обворовали». Пришла мысль – «это действуют не уголовники, это четко управляемые профессионалы».
Ольга рыдала: - «Эдик, я больше не могу, давай уедем, они нас все равно убьют». Они поехали к близкому другу Эдуарда, его школьному товарищу, высокопоставленному чиновнику министерства иностранных дел, умоляли помочь. С его помощью, удалось получить визу в Латвию, оттуда улетели в Америку. Улетали спешно. Сойдя с трапа самолета в Нью-Йорке, Эдуард обратился к первому полицейскому с просьбой предоставить ему и жене убежище.
Истинная причина опасности для Зюзина была не в его коллекции икон и шедевров, секрет открылся позднее, причина была в другом, он принимал невольное участие в событиях, которые могут стать мировой сенсацией…
Продолжение следует…


Валерий Жильцов, музей современного русского искусства  в Джерси-Сити.

Вверх Следующая статья Предыдущая статья