MUSEUM OF CONTEMPORARY RUSSIAN ART
Russian English

МУЗЕЙ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ИСКУССТВА

АФИША | О МУЗЕЕ | ВЫСТАВКИ | КОЛЛЕКЦИЯ | СТАТЬИ | ХУДОЖНИКИ | УСЛУГИ | КАРТА | КОНТАКТЫ | БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ
267 выставок и восемь с половиной жен Александра Глезера
Alexandr Gleser 8 wifes

Поэт, переводчик, издатель, Александр Глезер, которому 10 марта 2004 года исполнится 70 лет, - личность неординарная. Один из столпов российского неофициального искусства, он стоял у истоков "бульдозерной" акции, после которой ему пришлось покинуть Советский Союз. Наделенный бешеным темпераментом и неиссякаемой энергией, он посвятил проведенные на Западе годы созданию музеев, организации экспозиций, издательской деятельности. Его самого называют "бульдозером", а живущий во Франции писатель Владимир Марамзин однажды заметил, что Глезер - это паровоз, под который надо только подкладывать рельсы.

- У вас колоссальный опыт создания музеев. Первым был, кажется, в Монжероне под Парижем, куда вы привезли из СССР после изгнания часть своей коллекции.

- После допросов в КГБ мои друзья-художники попросили меня уехать и помочь им с Запада. Я согласился, но со своими картинами. С гэбэшниками мы долго торговались как на рынке. В результате мне разрешили забрать 80 работ. Остальные вывезли мои друзья. В 1978 году Оскар Рабин мне писал: "В результате деятельности музея в Монжероне изменилось отношение властей к нам: если раньше они нас били только кнутом, то теперь стали и пряники давать".

- Почему же закрылся ваш музей в Монжероне

- Он просуществовал с 1977 по 1988 год, а потом переехал в Париж и разместился в галерее напротив Центра Помпиду, где находился по 1992 год. К сожалению, он закрылся после того, как я расстался с моей женой Мари-Торез Кошен, которой принадлежало это помещение. Она не захотела ехать со мной в Россию, и мы разошлись. У моего деда в Тбилиси была пепельница с надписью "Жена да убоится мужа своег"И. И я считаю, что она должна следовать за мужем, в противном случае, какая она жена?!. У меня в жизни было много любовных драм, и я к ним отношусь спокойно.

- У вас еще есть музей в Джерси - Сити под Нью-Йорком. Ему-то закрытие не грозит?

- Я открыл его в 1980 году и долгие годы жил между двумя музеями. Когда я вернулся в Россию в 1991 году, то стал устраивать выставки неофициального искусства по всей России. Если в Москве и в Петербурге что-то знали о художниках-нонконформистах, то в провинции только слышали отдельные имена. Везде, где я устраивал эти выставки, - от Хабаровска до Запорожья - ко мне подходили молодые художники и жаловались на судьбу: "Ваших давили бульдозерами, но они стали знаменитыми, а на нас всем наплевать. Помогите!" И с 1994 года я выставляю молодых художников, которых называю "детьми перестройки". Две экспозиции в Нью-Йорке открывал Михаил Сергеевич Горбачев. Я стараюсь теперь выставлять молодых вместе с ветеранами, потому что от этого повышается рейтинг первых. Сейчас я работаю со 150 молодыми художниками. Я продал много работ москвичей Марии Владимировой и Бориса Иванова, харьковчанки Ольги Назаркиной, других живописцев. У них картины купил, в частности, знаменитый американский коллекционер Нортон Додж.

- Когда же вы, наконец, откроете свой музей современного искусства в Москве?

- Этот музей я пытаюсь пробить на протяжении последних 10 лет. Года три тому назад у меня появились партнеры – некоммерческая организация "Третье тысячелетие". Но кончилось это партнерство тем, что у меня украли 8 работ. И я подал в суд. Недавно я написал письмо на имя заместительницы московского мэра госпожи Швецовой о создании музея современной русской графики и скульптуры. Она поддержала мою просьбу, и мое послание было отправлено в Юго-западный округ. Госпожа Базарова, занимающаяся там вопросами культуры, подписала его, и я уверен, что дело сдвинулось с мертвой точки.

- Но вы же знаете, что между подписью чиновника и открытием музея дистанция огромного размера.

- Во-первых, я неистребимый оптимист, во-вторых, меня попросили представить список произведений, которые я передаю в музей. Это более 400 работ из моей коллекции, начиная с литографий Шагала и Кандинского и кончая знаменитыми "неофициальными" художниками - Рабиным, Немухиным, Кабаковым, Янкилевским, Булатовым, Штейнбергом.

- Но в Москве уже есть Музей современного искусства, созданный Церетели. Он вас не утопит?

- Я непотопляемый, и еще посмотрим, кто кого утопит. Да мы можем найти общий язык - он грузин, а я грузин в душе.

- Надеюсь, что в вашей выставочной деятельности вы не обошли вниманием Париж?

- В Париже я хочу помочь русской галерее "Стелла" и проведу в ней в январе 2004 года выставку "Все звезды ХХ века", на которой будут представлены литографии Брака, Пикассо, Джакометти, Матисса. Там же я устрою экспозицию "Современные русские амазонки". - Это ваш ответ музею Гуггенхейма, который проводил выставку "Амазонки русского авангарда"?

- Да, но он выставлял мертвых амазонок, а я - живых. - Вы, наверное, претендуете на лавры Третьякова?

- Я ни на что не претендую и занимаюсь популяризацией русского искусства по всему миру. Я устроил 267 выставок. В Москве в ноябре я провожу еще две – "Сердце России", которую показывал в разных городах Америки и России, и "Автопортрет".

- Много ли на Западе коллекционеров русского искусства? Российские собиратели предпочитают Шишкиных и Айвазовских.

- Есть, конечно, коллекционеры, которые ничего не понимают в искусстве и приобретают художников, о которых что-то слышали в школе. Но сейчас некоторые наши "неофициалы" типа Кабакова или Булатова стоят дороже западных мэтров. В Нью-Йорке многие покупают, чтобы выгодно инвестировать свои капиталы. При этом меня спрашивают: "А вы их раскручивать будете?" Один хирург просил меня сбросить цены на треть, пообещав меня омолодить, сделав косметическую операцию. Но я и так молодо выгляжу.

- Сложился ли в России рынок искусства?

- Я думаю, что подлинного рынка еще нет. Очень мало настоящих галерей. Возьмем, к примеру, галерею Клода Бернара в Париже. Он брал художников и постепенно делал им имена, вкладывая в них деньги, а потом на них хорошо заработал. Я предложил некоторым нашим галереям еще в начале 90-х устраивать совместные выставки русских художников на Западе, но тогда никто не захотел.

- Занимаясь молодняком, вы, наверное, рассчитываете открыть будущих Репиных и Малевичей? Насколько удачны ваши поиски?

- Двадцать лет назад я брал интервью у Эрнста Неизвестного, который напомнил библейскую притчу: "Есть время разбрасывать камни, и есть время собирать камни". Так вот в ХХ веке художники камни разбрасывали, они занимались аналитикой, как бы разнимали картину на составляющую ее часть, отказывались от сюжета, от фигуратива. Когда же появился концептуализм, отказались от картины как таковой, включая краски. "Я уверен, - сказал мне тогда Неизвестный, - что аналитику сменит синтез". Его пророчество сбылось. В России появились художники, которые совмещают в своих полотнах элементы, присущие разным направлениям в искусстве, - фантастический реализм и супрематизм, абстракцию и сюрреализм.

- Не заглохла ли ваша издательская деятельность?

- Я выпустил 7 монографий, посвященных художникам. Сейчас я готовлю книгу о Борисе Свешникове и издаю четырехтомник покойного поэта Генриха Сапгира. В моем журнале "Стрелец" собираюсь напечатать последнюю книгу моей бывшей жены писательницы Валерии Нарбиковой, которую никто не хочет издавать в России, потому что в ней слишком много "откровенного". Но мат, эротические сцены, которые не служат эпатажу, для меня в порядке вещей. Об этом когда-то говорил еще Ходасевич.

- Мари-Терез Кошен, Валерия Нарбикова. Вы еще известный сердцеед и многоженец.

- Их у меня было 8 с половиной. С половиной - потому что на одной я женился дважды. Сейчас у меня совсем молодая жена - очень талантливая художница Ольга Назаркина, которая будет выставляться и в Москве, и в Париже. Для нее я не только муж, но и менеджер.

- Недавно умер замечательный писатель Георгий Владимов, у которого среди премий была и "Глезеровка".

- Когда я и Оскар Рабин жили в Москве, то между нашими домами был магазин. Когда у нас кончалась чача, которую мне привозили из Грузии, мы покупали там водку. И художники, которые бегали за ней, называли его Глезеровкой. Вот так и я назвал учрежденную мной премию.

- Неужели у вас самого остается время и на сочинительство?

- Конечно. У меня вышло 6 поэтических сборников - в Москве, в Париже и в Нью-Йорке. Кроме того, я очень много переводил грузинских и узбекских поэтов.

- Однажды вы пострадали за поэзию.

- В начале 90-х годов ночью я зашел в ресторан "Белград", и ко мне подсела проститутка, молодая, красивая. Я объяснил ей, что я человек брезгливый и с ней не пойду. Тогда она попросила угостить ее кофе, а когда она узнала, что я поэт, то захотела послушать стихи. В ресторане было очень шумно, и мы поднялись к ней в номер. Там меня схватили два чечена, отобрали 300 долларов и вытолкнули. Но у меня были свои чечены, помогавшие мне в свое время вернуть деньги, которые мне не хотели отдавать. Я позвонил одному из них и сказал: "Твои люди меня обобрали". Тот меня успокоил: "Завтра в 9 утра принесут деньги и извинятся". Так и случилось. К сожалению, чеченской крыши у меня больше нет. Мои знакомые куда-то рассеялись.

- Вы издали свои мемуары "Человек с двойным дном", используя заголовок посвященного вам "Вечеркой" фельетона.

- Это название, которое мне очень понравилось, я просто украл. Сейчас пишу их продолжение - о моей жизни на Западе. Вспоминаю, между прочим, как мы с Мишей Шемякиным гуляли в парижском кабаре "Царевич", нагоняя страх на перепуганных французов и на хозяйку. Дело дошло до мордобоя. Шемякин в сапогах своих перепрыгивал с одного столика на другой, разбрасывая по залу крупные купюры. У него были деньги, а я всегда жил не по средствам.

- За годы странствий по белу свету вы, похоже, превратились в законченного космополита?

- Чувствую я себя одновременно русским, потому что я человек русской культуры и занимаюсь русским искусством, евреем - потому что у папы и мамы кровь еврейская. И в то же время я православный, выкрест. Ну а по бушующим во мне чувствам я грузин. Скитаясь по всему миру, я всегда считал, что рано или поздно вернусь в Россию. Евреи говорят: "На следующий год - в Иерусалиме!" А я все 17 лет изгнания поднимал тост: "На следующий год – в Москве!". И поэтому я никогда не хотел брать гражданство ни французское, ни американское. У меня одна Родина. Но когда меня спрашивают, где вы живете, я отвечаю - в самолете.

Юрий Коваленко, "Русский курьер"
19-11-2003